Главная
Новости сайта
Анатомия профессии
Основные даты
Жилые дома
Общественные здания
Градостроительство
Архитектурные конкурсы
Недостоверные объекты
Карта Киева
Архив
Персоналии
Библиотека об Алешине
* Диссертация
* Публикации
* Журналы, газеты, блоги
* Видеоматериалы
Глоссарий
Книжная полка
Ссылки
Автора!
Гостевая книга
 
Поиск







Copyright © 2000—
Вадим Алешин
Публикации
Марк Меерович
Проблемы изучения сталинского периода советской архитектуры

Марк Меерович Невозможно изучать историю советской архитектуры, не зная и не желая знать историю породившего ее советского общества, не замечая множественных фактов воздействия власти на архитекторов в ее стремлении заставить их занять свое место в едином строе "государственных служащих". Без изучения механизмов партийно-государственного управления советской архитектурой невозможно понять особенности ее трансформации и характер изменений ее художественного и социального содержания.

Если исследователь архитектуры сталинского периода станет утверждать, что советская архитектура была независима от социально-политических, социально-культурных условий, в которых она существует - он совершит явную ошибку. Если будет утверждать, что между условиями и процессами архитектурного творчества в СССР и на Западе, нет никаких отличий, то это тоже явная ошибка. Если примется доказывать, что частный заказчик - основной тип заказчика на Западе, и государственный заказчик - единственный вид заказчика в СССР, это одно и то же - это тоже очевидная ошибка. Если станет утверждать, что учет потребностей персонифицированного потребителя в архитектуре Запада и работа с представленным через нормативы среднестатистическим советским "потребителем", это одно и то же, то и это ошибка. Если будет обосновывать утверждение о том, что социальное жилище на Западе и рабочее жилище в СССР преследовали одни и те же цели и, как следствие, были родственными явлениями, это очень большая ошибка. Если станет доказывать, что роль общественности в регулировании социальной направленности архитектуры была одинакова в СССР и на Западе, то это ошибка почти фатальная.

Ошибка если исследователь не способен увидеть очевидных различий в социальном заказе, который формируется в условиях западного способа публичного обсуждения общественных проблем, и в весьма специфическом советском "социальном заказе", которого, в его подлинном смысле, фактически, не было, так как, ни общество, ни потребитель не имели практических возможностей изъявлять свое мнение в отношении среды своего обитания - государство само решало каким должно быть жилище, сколько положено магазинов и фабрик-кухонь, сколько следует строить мест в детских садах, койко-мест в больницах проч. Если, анализируя пространственно-функциональные черты и пластическое решение объектов западной архитектуры, исследователь проигнорирует зависимость внешних черт архитектурных сооружений от финансовых условий строительства и покупательной способности населения, законодательной базы, местных традиций и специфики быта, степени обеспеченности общественным транспортом и характера размещения объектов соцкультбыта, а также многого иного, то это будет очень-очень серьезная ошибка. Если, при сопоставлении характера нормирования в СССР и на Западе, а также выявлении роли нормативов в регулировании профессионального мышления и деятельности, исследователь не заметит кардинальных различий - он не просто ошибется, а выкажет научную недобросовестность. Если станет отрицать наличие мощного влияния советских "внеархитектурных" инстанций и "чиновников от архитектуры" на содержание архитектурных решений, принимаемых автором проекта, на распределение заказов, на назначения на должности (всего того, что на Западе совершенно невозможно в силу характера существующего законодательства), то он совершит огромную ошибку. Если будет отрицать наличие глубоких сущностных отличий частной проектной практики и государственной архитектурной службы, то вновь ошибется. Если …

А если исследователь все это принимает во внимание при исследовании советской архитектуры, то он получает совершенно иную картину профессиональной действительности, нежели на Западе. Картину, которая в своих основополагающих реалиях не имеет ничего общего с архитектурой Запада. НИЧЕГО!

Искусствоведческий анализ творческой манеры, творческого метода мастеров советской архитектуры или созданных ими произведений традиционно основывается на композиционных категориях - метр, ритм, динамика, архитектурный образ, архитектурная форма, пластики, стилистика, монументальность, ордерная система, пропорции, силуэт, ансамбль и проч., которые абсолютно ничего не позволяют понять ни в специфике развития персональных творческих взглядов советских архитекторов, ни в формирования официального стиля советской архитектуры. Внешний социально-культурный контекст учитывается в этом анализе лишь через раскрытие присущей эпохе системы художественных взглядов, через эволюцию строительной техники, через культурный контекст и т.п. Правда, при таком подходе оказывается возможным с легкостью "открывать" удивительное сходство советской архитектурной стилистики с формально-композиционными поискам зарубежных мастеров архитектуры, даже выявлять "единые общечеловеческие ценности" и "погруженность советского зодчества в общее русло развития мировой архитектуры". Но все это лишь выдумки.

Для того, чтобы уяснить специфику, собственно, "советского" пути и формообразования, и содержания советской архитектуры, нужно изучать ограничения и предписания, которые накладывались общегосударственной организацией профессиональной деятельности на образ мыслей конкретных мастеров. Нужно вскрывать неформальные способы воздействия власти на строптивых и, поэтому, неугодных; выявлять роль "скучных цифирек" советских нормативов и полунамеков постановлений политбюро в регулировании повседневной проектной работы; описывать устройство государственной системы проектного дела, структуру штатного расписания проектных институтов и функции каждой из позиций в доведении "указаний свыше" до рядовых исполнителей; анализировать протоколы заседаний Политбюро и Оргбюро ЦК ВКП (б), заседаний госкомиссий; материалы "персональных дел"; списки посетителей кремлевских кабинетов и т.п. Нужно сопоставлять, с одной стороны, показатели квадратных метров, приходящихся на душу населения в соцгородах (2,6-4,5 кв. м./чел.) и, с другой - планы квартир сталинского ампира, содержащих террасы, гостиные, комнаты для домработниц и проч. и объяснять природу их происхождения.

Но все это делать неудобно и совершено нелепо, так как подобное сопоставление ставит вопросы о том, по чьему заказу и для кого работали советские архитекторы - потребности какого слоя советской номенклатуры они удовлетворяли, для кого предназначались и кем заселялись дома, входящие в состав парадных ансамблей центральных площадей и улиц соцгородов, как согласовалось в рамках сталинского ампира одновременное обитание "передовых представителей советского общества" в бараках и землянках по 1,7-2,2 кв. м./чел. и, одновременно "слуг народа" - в зданиях, "сталинского классицизма". Необходимо разъяснять, в чем заключалась социальная миссия советского архитектора, а что реально воплощалось. Отвечать на эти вопросы неинтересно и "непрофессионально", а, главное ненужно, так как этот аспект лежит, якобы, за рамками "собственно архитектурного". И, действительно - насладиться пластикой фасадов или изяществом пропорций ордерной композиции он не позволяет. Поэтому советское искусствоведение традиционно отбрасывало за границы исследовательского интереса все то, что трактовалось им как "неархитектурное" и оставляло все то, что позволяло обходить неудобные социальные вопросы и острые политические и нравственный узлы.

Искусствоведы до сих пор с трепетом изучают творчество группировок советской архитектуры, проекты отдельных их участников и декларации лидеров. Но хронологически, лишь до того момента, как в свет вышло постановление "О перестройке литературно-художественных организаций". После него интерес к истории советского авангарда, внезапно исчезает, а исследователи старательно избегают ответа на вопрос, что потом стало с участниками творческих объединений и их лидерами? Почему кто-то из них тут же принялся публично каяться в совершенных творческих грехах, а кто-то нет? Почему, в результате этого, некоторые из них остались в профессии, при заказах и в почете, а другие навсегда выпали из практического проектного творчества? Что и как они проектировали в последующие годы, на что жили и кормили семьи? Как эти постройки (и проекты) соотносятся с теми, которые были созданы в период расцвета советского авангарда? Что эти архитекторы писали, что декларировали, к чему призывали до и после выхода постановления? Почему некоторые из них, даже в годы ужесточения сталинской художественной цензуры, продолжали публично критиковать "освоение классического наследия", а другие "следовали курсом, намеченным партией"?

Архитектуроведы с восторгом анализируют пластику сооружений сталинского ампира, пропорции и членения. Но лишь до выхода постановления "О борьбе с излишествами", а к последующему этапу относятся исключительно критически - он задушил стилистические поиски сталинского ампира, он выхолостил творческий взлет формообразования, что в нем изучать? Они избегают отвечать на вопрос о том, почему архитекторы, несколько лет кряду (в годы расцвета архитектурного авангарда) активно разрабатывающие новые подходы к проектированию, формировавшие собственный творческий метод, вдруг "прозрели" и дружно обратились к исторической архитектуре, как к "источнику вдохновения"? Но потом, вновь "прозрели" и еще раз отвергли, теперь, "излишества".

Почему, вдруг, ни с того, ни с сего, в центральной печати началась травля А. Щусева (или И. Жолтовского) - широко развернулась, а потом, вдруг разом прекратилась. По чьему приказу это происходило и для чего? Возможно, кто-то склонен рассматривать этот эпизод, как непреднамеренный, вызванный случайной статьей в "Правде", избегая признаться себе в том, что прекрасно знает любой человек, на собственном опыте (или в результате серьезного изучения) знакомый с советской эпохой - главный редактор не только "Правды", но и любой другой самой наипровинциальнейшей газеты или журнала в СССР, никогда не смог бы разместить на страницах своего издания никакого мало-мальски значимого критического материала без специальной санкции свыше. Сомневаться в том, что подобная кампания была инспирирована свыше, не приходит в голову никому, мало-мальски знакомому с атмосферой 1930-х гг.

В рамках существующих архитектуроведческих методик, устойчивых стереотипов анализа и имеющихся образцов исследовательских работ не просто неинтересно, а, фактически, невозможно ответить на вопрос кто и почему давал команды развертывать критику, направленную персонально против тех или иных архитекторов. Кто принимал окончательные решения на всероссийских и местных архитектурных конкурсах? Исходя из каких соображений И. Сталин распределял сталинские премии? В чем собственно заключалось "руководство архитектурным творчеством", осуществлявшимся Союзом советских архитекторов (хотя, кто-то до сих пор всерьез верит в то, что он создавался, прежде всего, для клубной жизни и чтения публичных лекций) и т.п.

Сталинский ампир был последовательным результатом вмешательства власти в деятельность архитекторов - он явился закономерным итогом демонстративного и недвусмысленного указания, которое дала власть в ходе конкурса на Дворец Советов на то направление, в котором должны развиваться поиски внешнего облика зданий в рамках "соцреализма". Он ознаменовал утверждение партийных инстанций, в качестве единственного места окончательного согласования проектных решений. А последовавшее за ним формирование Мастерских Моссовета, организационно оформило выделение в единой общегосударственной системе массового проектного дела двух центров градоформирующей деятельности: а) ВСНХ и находящихся в его ведении промышленных наркоматов, осуществляющих приоритетное проектирование и возведение производственных предприятий и обслуживающей их селитьбы; б) системы органов коммунального хозяйства (ГУКХ НКВД, ГУКХ СНК РСФСР, НККХ; коммунальные отделы на местах), ведающих проектированием и развитием городского жилищного и коммунального хозяйства, а также проектированием и строительством и социалистической реконструкцией существующих городских поселений. Стилистика сталинского ампира - лишь вершина гигантской организационной "конструкции", в которую была превращена профессия архитектора. Профессия, которая в своей текущей деятельности, исключила, с начала 1930-х гг., любые самостоятельные проявления архитектурного творчества, кроме выполнения государственных заданий. Подобное было обеспечено, окончательно осуществившимся к 1929 г. изменением правовых условий, превращающих индивидуальную архитектурную деятельность в коллективную. Эта правовая и организационная "конструкция" сделала невозможным в СССР проявление самостоятельного архитектурного творчества, так как исключила из сферы деятельности архитектора и градостроителя постановку и решение социальных задач. Ликвидировала дореволюционные и зарубежные формы деятельности архитектора, при которых никто, кроме самого автора, не вправе был намечать цели творчества и определять внешний вид объекта. Ликвидировала "заказчика", как выразителя субъективных интересов и "потребителя", как носителя специфических предпочтений.

В отношении литературы функционирование аппарата советской цензуры описано довольно детально, в отношении театра и кино - лишь частично. А в отношении архитектуры и градостроительства абсолютно никак. Будто бы здесь цензуры не существовало вовсе. Но тот факт, что искусствоведам подобная тема неинтересна, вовсе не означает, что цензуры не было. Она существовала не только в литературе, театре, кино, живописи, скульптуре и т.п. Она играла свою решающую роль также и в регулировании того процесса стилеообразования в архитектуре, который сейчас принято называть "творчеством". Но творчество, как таковое, не способно существовать в рамках цензуры. А то, что осуществлялось в условиях советской цензуры должно рассматриваться как "несвобода" в выборе архитекторами собственных траекторий воплощения своих мыслей и чувств. И называться профессиональная деятельность в условиях цензуры должна каким-то совершенно иным словом, нежели "творчество". И, кстати, изучаться должна как-то совсем по-иному.

Без учета социального и политического контекста, изучение советской архитектуры с неизбежностью превращается лишь в исследование эстетических феноменов. Но если архитектуроведение и дальше будет изучать композиции и декор сталинской архитектуры и, при этом, игнорировать породивший их политический строй, экономический, хозяйственно-производственный и иные контексты, то мы и дальше ничего не сможем понять в специфических усовиях существования профессии архитектора в СССР. Мы и дальше будем описывать дискуссию о соцрасселении, исключительно как спор между "урбанистами" и "дезурбанистами", и опять станем повторять слова о том, что конкурс на Дворец Советов, " … был большим общегосударственным соревнованием советских архитекторов, приведшим к заслуженной победе самого яркого, самого выразительного проекта…". Наши описания все более и более будут вырождаться в абстрактные модели, приложимые к любому материалу и к любым историческим периодам.

Как, например, в книге Паперного, которая содержит невероятное количество интереснейших фактов, но при этом, к сожалению, не дает абсолютно никакого объяснения реального ходы событий советской архитектурной истории. Обаятельная схема "Культуры-неваляшки №№ 1-2" ничего не способна разъяснить человеку, пытающемуся понять, что же все-таки лежало в основании реальных трансформаций советской архитектуры, что двигало людьми, когда они провозглашали те или иные идеи, истово отстаивали их, а назавтра вдруг дружно отказывались от них и так же истово начинали проповедовать нечто совершенно противоположное. Схемы Паперного ничего специфически советского в себе не содержат и ничего "собственно советского", на самом деле, не объясняют. Их можно прикладывать к чему угодно. Это мыслительные конструкции, в которые при определенной начитанности и умении, можно загрузить любой исторический материал и эффектно показать, как проявляют себя цикличные повторения идей в архитектуре Европы, Америки или Африки.

Эти схемы не дают ответа на главные вопросы: каковы реальные мотивы стилеобразования в сталинском СССР, за счет чего партийным органам так эффективно удавалось командовать "свободной профессией", в чем сущность социальной компоненты проектной деятельности советских архитекторов, каковы причины и движущие силы принудительной трансформаций архитектурного мышления и деятельности в СССР, чего добивалась советская власть, изламывая архитектурную профессию, как она это делала, под какие задачи она ее формовала, каких результатов стремилась достичь и чего реально добилась …?

После того, как советская власть в ходе конкурса на Дворец Советов, публично и полномасштабно явила свои "художественные предпочтения", появление никакой иной стилистики, кроме той, что получила, затем, название "сталинского ампира", стало абсолютно невозможным. Но именно эти феномены и не анализируется.

История коммунистической архитектуры условно-исследовательски должна быть разделена на две части: а) эволюционная (в которой импульс качественных изменений исходил изнутри профессии), б) принудительная (когда целенаправленная трансформация и воздействие на профессию происходили извне с целью придания ей конкретного места в системе централизованного руководства). Необходимо раскрыть, как принудительные воздействия приводили к необратимым изменениям в профессиональном сознании и творческом мировоззрении. Необходимо наглядно показать, чьи идеи, в какой мере и за счет чего (в условиях отсутствия свободы слова и невозможности популяризировать свои мысли) "овладевали массами". Еще только предстоит выяснить, влияние какой из этих двух составляющих было определяющим в содержании и результатах работы советских архитекторов. Это еще один из вопросов, который давно ждет своего исчерпывающего изучения и обстоятельного ответа. Но кое-что вполне очевидно уже сейчас - закономерности и принципы трансформации архитектуры и градостроительства в условиях тоталитарных режимов могут быть выявлены лишь в рамках второй из двух указанных составляющей. К ней плохо приложимы формалистические конструкции, созданные в теоретическом пространстве семиотических, морфологических или структуралистских предметов, хотя бы потому, что о них ничего не знало и не из них исходило сталинское руководство, принимая свои организационные решения в отношении сферы архитектуры и градостроительства.

Теоретические интепретации и логические конструкции могут быть верны в отношении советской архитектуры только тогда, когда станут способны объяснять причины и истоки внезапных переломов ее направленности. Объяснять, почему власть приняла решение запретить возведение городов-садов и начала реализацию концепции соцрасселения. Объяснить в чем заключались принципы проектирования соцгорода, почему было запрещено содержание дискуссии о соцрасслении, каковы исторические условия и в чем заключалась необходимость тех или иных "сильных" властных мер, какой была реакция на них профессионального сообщества (было ли принятие их искренним и добровольным или вынужденным и мучительным, в какой форме была возможна и как реально происходила борьба с этими решениями и т.п.) и многие другие.

Теоретические описания будут приближены к истине только тогда, когда смогут отделить то, что лежало "на поверхности" - то есть, открыто говорилось, публично провозглашалось и пропагандировалось - от того, что покоилось "в глубине" реальных усилий власти. А там часто обнаруживается совершенно иное, нежели на страницах передовиц, потому, что практические намерения советского руководства, разительно отличались от тех обещаний, которые преподносила официальная идеология и за которые до сих пор держится официальная отечественная историография.

Теоретические модели, станут способны отразить советскую архитектурную действительность лишь тогда, когда смогут описать конгломерат, состоящий из целенаправленно сформированных идей и случайных фрагментов личностного знания, индивидуальных проектных практик и нормативных предписаний, рекомендаций архитектурной науки и результатов разнородных усилий различных субъектов осуществления государственной жилищной и градостроительной политики, писанных и неписанных правил поведения в рамках общегосударственной системы массовой проектной деятельности. Конгломерат, который усиленно спрессовывался властью воедино, но так и не превратился в гомогенный расплав.

Искусствоведение, к какому бы периоду развития искусства, к какой бы исторической эпохе оно не обращалось, всегда анализировало зависимость и преемственность развития художественных воззрений творца или художественной школы от общего процесса эволюции художественной культуры (изменение приемов и форм художественного выражения, характера интереса к прототипам, особенности личностного мировоззрения и т.п.). В отношении советской архитектуры и очевидных различий между периодами деятельности архитектурных группировок, с одной стороны, периодом сталинского ампира, с другой, а также последующих периодов; в отношении резкой смены направленности индивидуального творчества мастеров советской архитектуры, абсолютно невозможным оказывается выстроить какую-либо единую и непрерывную линию развития стилеобразования.

Но, невзирая ни на что, теория и история отечественной архитектуры, на протяжении всего советского периода, создавали именно стройное, непротиворечивое описание закономерностей развития отечественного зодчества. Создавая официальную версию развития советского зодчества, они так умело закрашивали и подполировывали все шероховатости, так убедительно подтверждали неуклонную заботу о нем советской власти, что даже разглядеть несуразности и нестыковки в строгом строе детально описанных "исторических закономерностей" было сложно, а уж тем более - вскрыть противоречия и исследовать проблемы. В советский период парадоксы и белые пятна исторического знания совершенно невозможно было обстоятельно и углубленно изучать, так как официальная наука строго отслеживала любые запретные отклонения тем и выводов, а неофициальной науки в СССР не было и не могло быть.

Но единую и непротиворечивую картину, которую стремились и до сих пор стремятся воссоздать многие исследователи, изучающие историю советскую архитектуры, вряд ли вообще можно получить. Так как теоретическому моделированию события советского периода не подвластны. История "массовых маршировок советских архитекторов" не поддается никакой логике "общих закономерностей развития искусства". Нужно либо хитрить и сознательно не замечать явных несоответствий и внутренних противоречий в создаваемой исследователем "непрерывности развития художественных взглядов мастеров советской архитектуры", либо, с неизбежностью, упираться в "неудобные" вопросы.

Невозможно изучать историю советской архитектуры, не зная и не желая знать, историю породившего ее советского общества. Отвергая наличие механизма партийно-государственного управления советской архитектурой, невозможно понять особенности ее трансформации и характер изменений ее художественного и социального содержания.

Борьба в годы сталинского режима с архитектурными группировками, а в период хрущевского утилитаризма с архитектурными "излишествами" и неоклассицистической стилистикой, отбила у историков архитектуры охоту анализировать отечественные творческие течения, потому, что заставляла прямо говорить о той роли, которую играла власть в принудительном изменении направленности советской архитектуры. А уж ставить вопросы перед мастерами советской архитектуры об их личном творческом самоопределении, о том, почему они с такой легкостью и таким исполнительским восторгом принимали очередные указания на изменение и стиля, и самого метода их работы, было не просто непатриотично и неприлично, но и опасно для собственной научной карьеры.

Изучая историю советской архитектуры и градостроительства, невозможно и дальше закрывать глаза на то, что власть и прямо, и косвенно принуждала архитектурное сообщество к выполнению задач, возлагавшихся на сферу архитектурно-градостроительного проектирования, которую целенаправленно превращала в механизм, обслуживающий государственные строительные программы. Бессмысленно и дальше продолжать сознательно не замечать факта принудительного изменения природы архитектурного творчества, искусственных изменений в профессиональном мышлении и деятельности. Закрывать глаза на то, что в условиях советского тоталитаризма ничто в судьбе профессии не происходило само собой, но было, каждый раз, результатом внешнего влияния правящего режима, вменявшего через нормативы и идеологические шаблоны определенное видение целей и задач и, в конечном счете, особое понимание социальной миссии архитектурно-градостроительной деятельности в СССР. Пришло время изучать феномен собственно советской архитектуры - особенности ее мировоззрения, формы ее организации, характер ее проектного (научного) производства, нормативного обеспечения и многое другое.

К началу страницы