Главная
Новости сайта
Анатомия профессии
Основные даты
Жилые дома
Общественные здания
Градостроительство
Архитектурные конкурсы
Недостоверные объекты
Карта Киева
Архив
Библиотека об Алешине
* Публикации
* Тематические блоги
* Журналы, газеты
* Видеоматериалы
Глоссарий
Книжная полка
Ссылки
Автора!
Гостевая книга
 
Поиск







Copyright © 2000—
Вадим Алешин
Публикации

Мастера архитектуры об архитектуре
Зарубежная архитектура. Конец XIX—XX век

Примечания

1. "Der Stilbildende Wert industrieller Bauformen". Опубликовано в "Jahrbuch des Deutschen Werkbundes", 1914. Пер. И. Л. Маца. Вернуться в текст
2. "Die Tragfahigkeit der Bauhaus-Idee", статья 1922 г. Пер. В. Г. Калиша по публикации в кн.: Н. Wingler, Das Bauhaus, 1919-1933, Bramsche und Koln, 1962, S. 62. Вернуться в текст
3. Гропиус имеет в виду первые эксперименты советских художников и архитекторов, ставшие известными в Германии после выставки, организованной в 1922 г. в Берлине Эль Лисицким. Вернуться в текст
4. Предисловие к альбому "Die Internationale Architectur" (Miinchen, 1925), составленному Гропиусом. В альбоме были приведены работы архитекторов разных стран, отвечавшие принципам функционализма. В этой книге впервые заявляется о международном значении идей рационалистической архитектуры, ее название стало названием течения (позднее оно трансформировалось в "интернациональный стиль"). Пер. Б. Б. Келлер. Вернуться в текст
5. "Systematische Vorarbeit fur rationellen Wohnungsbau". - "Leitschrift Bauhaus", Dessau, 1927, № 2. Пер. В. Г. Калиша. Вернуться в текст
6. Отрывки из кн.: "Scope of total Architecture", New York, 1955. Пер. А. С. Пинскер. Вернуться в текст
7. "Tradition et continuation de l'architecture". - "L'architecture d'aujourd'hui", 1964, JS6 113-114, pp. 72-77. Пер. В. Г. Калиша. Вернуться в текст
8. Кристофер Рен (1631-1723) - крупнейший зодчий английского классицизма, математик и астроном. Вернуться в текст

 


ВАЛЬТЕР ГРОПИУС
(1883-1969)

ЗНАЧЕНИЕ ИНДУСТРИАЛЬНЫХ АРХИТЕКТУРНЫХ ФОРМ ДЛЯ ОБРАЗОВАНИЯ СТИЛЯ [1]

Искусству последних десятилетий не хватало моральной собирательной силы и тем самым жизненных условий для плодотворного развития... Основные проблемы формы стали неизвестными понятиями. Грубому материализму в целом соответствовала переоценка назначения и материала художественного произведения... В той мере, как идеи нашего времени перерастают материальное, начинается в искусстве тоска по единой форме, по пробуждению нового стиля, люди снова осознают, что воля к форме всегда является определяющей ценности художественного произведения. В наши дни понемногу началось зарождение мысли о всемирном значении освобождения от хаоса индивидуалистического мировоззрения. [...]

Если творческая воля лишь там приводит к формообразованию, где идеи эпохи стали общедоступными понятиями, то естественно, что современное искусство с пристрастием обращается к таким задачам, которые по своему существу тесно связаны с идеями эпохи и которые вытекают из ее новейших требований. Первые ясные признаки наступающего расцвета развития проявляются в архитектуре... Поэтому подлинные формотворцы, недекораторы, берутся за современные задачи: строительство вокзалов, заводов, транспортных средств. Ибо эти образцы современности, необходимые для транспорта, индустрии и торговли, заслуживают того, чтобы создавать их как формы-типы, используя технические средства и возможности организации пространства. Техника с ее современными материалами и конструктивными идеями позволяет все смелее овладевать статическими законами, а с другой стороны - современные проблемы транспорта создают совершенно новые формообразующие факторы для пространственных организмов. [...]

При эстетической оценке новых форм, порожденных под влиянием транспорта и индустрии, хотят пробудить веру в стиль, порожденный целесообразностью и свойствами материалов. Но законы материала и конструкции не должны быть отождествлены с искусством. Согласование технической и художественной формы, определенной статическим расчетом формы и ее выражения хотя и означает совершенство для всего произведения архитектуры... но является результатом лишь огромной волевой деятельности... Законы статики позволяют, чтобы два тонких металлических шеста несли на себе одну толстую деревянную балку, но для эстетически воспринимающего глаза эта несоразмерность будет оскорбительна. [...]

Цель архитектуры всегда остается одна: создавать пространство и тела. В этом никакая техника и никакая теория не может ничего изменить. Объемное тело можно составить из любых материалов, а художественный гений находит средства и пути, чтобы с помощью таких материалов, как стекло и металл, устроить закрытые пространства и непроницаемую телесность. Нельзя не заметить, что этого рода стремление к формотворчеству в наши дни началось с первоначальной свежестью, началось как раз при развитии индустриальных форм.

[...]

[...] Движение - решающий мотив нашего времени. ...Техническая и художественная форма снова срастаются в органическое единство. Так новая развитая форма получает свою исходную точку в произведениях индустрии и техники. [...]

УСТОЙЧИВОСТЬ ИДЕИ БАУХАУЗА [2]

[...] Для всех нас совершенно ясно, что прежняя теория "искусства для искусства" устарела и что все вещи, которыми мы сейчас занимаемся, не могут существовать только сами для себя; они должны быть неразрывно связаны с нашим развивающимся мировоззрением. Поэтому то основание, на котором строится вся наша работа, и не может быть очень широким; сейчас оно скорее слишком мало, чем слишком велико. Это подтверждают сообщения об аналогичных опытах в России, к которым привлечены также музыка, литература и наука как явления, имеющие общий источник [3]. [...]

Баухауз положил начало борьбе с привычными до того академическими методами воспитания маленьких Рафаэлей и обучения архитектурному проектированию; мы стремились вернуть общенародной художественной деятельности творческие таланты, покинувшие ее в ущерб как своим личным, так и общенародным интересам. Мы сознательно поставили себе задачу, отказавшись от принципа разделения труда, стремиться к комплексной работе, при которой весь творческий процесс рассматривается как неразрывное целое. Для того чтобы иметь надежду на то, что наше поколение сможет составить себе правильное представление о неразрывной связи труда и творчества, пришлось все начинать с самого начала. Надо было также возродить кустарное производство, чтобы на его примере показать молодежи всю последовательность творческого труда, имеющего столь существенное значение. Это вовсе не означало отказа от машины, от промышленного производства. Принципиальное различие между ними состоит только в том, что в одном случае применяется разделение труда, а в другом - комплексная законченность трудового процесса. Если бы какой-нибудь творчески одаренный человек смог получить в свое распоряжение целую фабрику со всеми ее станками и машинами, могли бы быть созданы новые произведения, сильно отличающиеся от изготовленных кустарным способом. [...]

Баухауз мог бы превратиться в обитель чудаков, если бы не поддерживал связи с работами и методами работы во всем остальном свете. Он взял на себя ответственность за подготовку людей, понимающих мир, в котором живут, которые хорошо чувствовали бы его характерные черты и сумели бы из сочетания этих познаний со своей творческой фантазией создавать типичные, отражающие этот мир художественные формы. Речь идет, следовательно, о соединении индивидуального творчества с общечеловеческой трудовой деятельностью! Если бы мы полностью перестали считаться с окружающим нас миром, единственное, что нам бы осталось, - это уединиться на некоем романтическом острове. Основной опасностью для нашей молодежи являются, по-моему, явные признаки повышенной романтичности, понятной реакции на господствующую психологию - деньги и власть - и порожденной гибелью ряда государств. Кое-кто из учеников Баухауза исповедует ложно понятую проповедь Руссо о возврате к природе. Было бы последовательным, если бы кто-либо из тех, кто отрицает весь окружающий нас мир, уединился бы на каком-нибудь острове. Если же он решил остаться жить в нашем мире, то формы его произведений тем полнее будут проникнуты ритмом жизни, чем глубже он его прочувствует. [...]

Вся "архитектура" и все "кустарное производство" последних поколений, за ничтожнейшим исключением, фальшивы. В основе всех их произведений заложено фальшивое и нарочитое желание "заниматься художеством", они просто тормозили развитие стремления к подлинному зодчеству. Архитекторы наших дней бездумно утеряли оправдание своего существования... В противоположность этому инженеры, свободные от груза исторических и эстетических традиций, создают четкие, органичные формы. Создается впечатление, что именно они постепенно наследуют положение, которое занимал архитектор времен господства ручного труда. [...]

ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНАЯ АРХИТЕКТУРА [4]

В недавнем прошлом архитектура погрязла в сентиментальном эстетском декоративизме, следствием чего было широкое использование орнаментальных мотивов и профилей, заимствованных у культур прошлого, без какой-либо внутренней связи покрывавших тело здания.

Из живого организма здание превращалось, таким образом, в носителя внешних, мертвых форм, служащих лишь украшению.

Необходимая связь с развивающейся техникой, с новыми строительными материалами и новыми конструкциями была утеряна в этом упадке архитектуры. Художник, который не овладел возможностями техники, застрял в академическом эстетизме и был полностью во власти традиций; руководство формированием жилищ и городов ускользнуло от него.

Это формалистическое развитие, которое отражалось в быстро сменяющихся "измах" последних десятилетий, по-видимому, пришло к концу. Новая, жизненная концепция в строительном искусстве возникает сейчас во всех цивилизованных странах.

Растет сознание того, что живой творческий импульс, который исходит от социальной жизни и объединяет в едином устремлении все отрасли формотворчества, получает свое начало и завершение в архитектуре.

Следствием изменившихся и углубившихся воззрений и используемых технических средств явился облик здания, который создается не как самостоятельная ценность, а возникает из самой сути здания и функции, которую оно должно выполнять.

Минувшая эпоха формализма извратила естественное положение вещей, при котором существо здания определяет технику его создания, а та, в свою очередь, - его облик. Была забыта сущность и первооснова того, что определяет внешнюю форму и средства ее воплощения. Однако новая концепция формообразования, которая начинает медленно развиваться, снова возвращается к основе вещей: чтобы спроектировать предмет так, чтобы он правильно функционировал - будь то мебель или дом, - сначала исследуются его сущность и назначение.

Исследование сути строительства соприкасается с такими областями знания, как механика, статика, оптика и акустика, как и с законами пропорций.

Пропорции относятся уже к сфере духовного, материал и конструкция выступают как носители этих пропорций, с их помощью автор раскрывает свою личность; они связаны с функцией здания, они говорят о его сущности и в пределах утилитарной полезности выявляют интеллектуальное содержание.

Среди множества в равной мере экономичных возможностей решения - таких имеется множество для каждой задачи - художник в границах, которые определяет эпоха, выбирает те, которые отвечают его индивидуальности. Поэтому каждое произведение носит на себе след почерка своего творца. Но было бы ошибочно делать вывод, что необходимо любой ценой акцентировать индивидуальное. Напротив, стремление достичь единой картины мира, характеризующей наше время, предполагает требование освободить творчество от индивидуальной ограниченности и поднять до объективной значимости...

В современной архитектуре очевидно стремление к объективизации личного и национального.

Обусловленное мировыми связями и мировой техникой единство внешних признаков современной архитектуры выходит за естественные границы, определяемые национальным и личным. Архитектура всегда национальна, всегда также и индивидуальна, но из трех концентрических кругов: "индивидуум - народ - человечество" последний, самый большой, охватывает и два других. [...]

Экономное использование времени, пространства, материала и денег решительным образом определяет облик современных сооружений: точно выявленная форма, единство в многообразии, подразделение всех элементов в соответствии с функцией зданий и улиц, ограничение типичными основными формами и их чередованием и повторением. Становится ощутимой новая тенденция формировать окружающие нас сооружения, исходя из внутренних закономерностей архитектуры... отбрасывая все лишнее, что могло бы затемнить их истинную основу. [...]

ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫХ РАБОТ ДЛЯ РАЦИОНАЛЬНОГО ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ ЖИЛИЩНОГО СТРОИТЕЛЬСТВА [5]

Время манифестов, призывавших к новой архитектуре и разъяснявших ее идейные основы, прошло. Пора заняться, на опыте практики строительства, трезвыми подсчетами и точными оценками... Жилой дом является организмом, созданным производственно-технической деятельностью, его единство складывается из органичного сочетания многих частных функций. Инженеры уже давно и сознательно ищут наиболее экономное решение самой фабрики, при дешевизне ее продукции, за счет максимального повышения производительности при минимальной затрате механической и живой энергии, времени, материалов и средств; лишь совсем недавно жилищное строительство пошло к своей цели этим же путем.

Зодчество означает формирование жизненных процессов. Большинство людей имеет одинаковые потребности. Поэтому вполне логично и полностью отвечает требованиям экономичности попытаться удовлетворить такие одинаковые потребности одинаковыми средствами. Совершенно поэтому неправомерно, что планы каждого дома отличаются друг от друга, что они имеют разный облик, что применены разные материалы, что каждый из них обладает своим "стилем". Все это свидетельствует о расточительстве, о ложном подчеркивании индивидуализма... За каждой отдельной личностью сохраняется свобода выбора из ряда разработанных типовых домов... Конечные цели такого хода развития смогут быть достигнуты лишь в том случае, когда законные пожелания каждого отдельного человека к своему жилищу смогут быть удовлетворены без ущерба для экономически целесообразного серийного изготовления домов. Квартиры и их устройство будут по общему решению различными в зависимости от численности и характера проживающей семьи, но элементы, из которых они будут монтироваться, будут одинаковыми. Типизация сама по себе не может служить препятствием к прогрессивному развитию, больше того, она является одной из необходимых предпосылок такого развития. [...]

ГРАНИЦЫ АРХИТЕКТУРЫ [6]

Введение

[...] Не существует такого понятия - "интернациональный стиль", если только не иметь в виду некоторые всеобщие технические достижения нашего времени, принадлежащие интеллектуальному богатству каждой цивилизованной нации... Стальные или бетонные корпуса, ленточные окна, современные удобства - это, так сказать, лишь сырье, с помощью которого могут быть созданы разные части архитектурных сооружений. Строительные достижения готической эпохи - арки, своды, контрфорсы, остроконечные башни - стали общим интернациональным достижением. И все же какое громадное разнообразие региональной архитектурной выразительности дало это в разных странах!

Что касается моей практики, то, когда я строил свой первый дом в США - собственный дом, я задался целью вобрать в свою концепцию те особенности архитектурной традиции Новой Англии, которые я находил живыми и действенными. Слияние регионального духа с современным композиционным методом создало дом, который я никогда не смог бы построить в Европе с ее абсолютно другими климатическими, психологическими и техническими условиями. [...]

Воспитание архитектора и художника-конструктора

[...] Я всегда утверждал, что область удовлетворения духовных потребностей человека столь же важна, как и материальная, что достижение нового пространственного видения значит больше, чем техническая экономичность и функциональное совершенство объекта. Лозунг "красиво все то, что полезно" правилен лишь наполовину... Только абсолютная гармония технической функциональности и пропорций формы создает красоту. Именно это делает нашу задачу столь многогранной и сложной. [...]

Совершенная архитектура должна быть воплощением самой жизни, что подразумевает проникновенное знание биологических, социальных, технических и художественных проблем.

Наш век породил миллионы специалистов; давайте создадим людей, видящих жизнь в целом. Давайте дадим дорогу людям видения! [...]

[...] Наше понимание фундаментального единства проектирования в отношении к жизни было диаметрально противоположно идее "искусства для искусства" и еще более опасной философии, которая проистекала отсюда, будто самоцелью является голый практицизм. [...]

Так в 1919 году был торжественно открыт Баухауз со специальной задачей: понять сущность искусства архитектуры, которая соответственно человеческой природе охватывала бы все проявления жизни. Школа добровольно сосредоточила внимание на том, что является сейчас насущной необходимостью, - на предотвращении порабощения человека машиной путем спасения массового производства и быта от анархии механизации и возвращения их к смыслу, чувству и жизни. Это подразумевает создание вещей и зданий, заранее спроектированных для промышленного производства. Нашей задачей было искоренить ошибки механизации, не жертвуя ни одним из ее достоинств. Мы мечтали о создании подлинных ценностей, а не преходящих новшеств. [...]

Существует ли наука формообразования?

[...] Я действительно считаю психологические проблемы фундаментальными и первостепенными, в то время как технические компоненты формообразования есть наши мыслительные дополнения к этому, направленные на то, чтобы мы могли понять неосязаемое через осязаемое.

Если мы в состоянии установить общий фундамент понимания дизайна - тот единый знаменатель, который достигается больше путем объективных открытий, нежели путем личных интерпретаций, - он должен удовлетворять любому типу формообразования; процесс проектирования большого здания отличается от проектирования простого стула своими размерами, а не своими принципами. [...]

Художник-конструктор должен научиться видению; он должен быть знаком с эффектами оптических иллюзий, с психологическим воздействием пространства, цвета и фактур, с эффектами контраста, направления, напряжения и отдыха; он должен научиться понимать значение человеческого масштаба. [...]

Необходимость перемены

[...] Очевидно, что движение в пространстве или иллюзия движения в пространстве, создаваемая волшебством художника, становится все более могущественным стимулом в современных произведениях архитектуры, скульптуры, живописи и дизайна. Мы видим сегодня в архитектуре предпочтение прозрачности, достигаемое за счет больших площадей стекла, путем "вырезания" и раскрытия частей здания. Эта прозрачность призвана создавать иллюзию плывущей непрерывности пространства. Здания кажутся парящими, пространство кажется перемещающимся внутрь и наружу. Формы бесконечного наружного пространства становятся частью архитектурной пространственной композиции, которая не заканчивается границами стен, как в прошлом, а продолжается за пределы здания в его окружении. Кажется, что пространство находится в движении. [...]

План воспитания архитектора

[...] Во все великие творческие эпохи архитектура в высшем своем воплощении была матерью всех искусств, была социальным искусством. Поэтому я верю, что архитектуре будущего суждено доминировать в гораздо более обширной сфере, чем сегодня. [...]

[...] Архитектор будущего даст в своих произведениях неподдельное конструктивное выражение духовным и материальным потребностям человеческой жизни, обновляя тем самым человеческий дух, вместо того чтобы повторять мысли и действия прошлых эпох. Он будет действовать как координирующий организатор широчайшего опыта, как человек, который, исходя из общественных концепций жизни, приходит к синтезу мысли и чувства, к гармонии цели и формы. [...]

Взгляд на развитие современной архитектуры

[...] Сегодня мы в состоянии обоснованно доказать, что внешние формы современной архитектуры есть не каприз немногих архитекторов, жаждущих новшеств, а неизбежный естественный продукт интеллектуальных, социальных и технических условий нашего века. Понадобилась честная и полная значительности борьба в течение четверти века, чтобы воплотить эти формы в жизнь, - формы, выявившие такое количество фундаментальных структурных изменений, если сравнить их с прошлым. Я думаю, нынешнюю ситуацию можно обобщенно выразить так: произошел разрыв с прошлым, сделавший нас свидетелями нового типа архитектуры, соответствующего технической цивилизации того века, в котором мы живем; морфология мертвых стилей оказалась разрушенной, и мы возвращаемся к правдивости мысли и чувства. [...]

Но это развитие натолкнулось на препятствия: на путаные теории, догмы, персональные манифестации; на технические трудности; и, наконец, на опасности, возникшие из блуждающих огоньков формализма. Самое ужасное из всего этого то, что современная архитектура в ряде стран стала модной! Подражательность, снобизм и посредственность исказили фундамент правды и простоты, на которых базировалось это возрождение. Фальшивые фразы, вроде "функционализм" и "красиво все то, что полезно", преломили представление о новой архитектуре, направив его по мелким и чисто внешним каналам. Эта односторонность характеристики отражается в игнорировании подлинных намерений основателей современной архитектуры и в той фатальной маниакальности, с которой случайные люди стремятся представить это явление как замкнутую в себе сферу, вместо того чтобы понять, что это мост, соединяющий противоположные полюса мысли.

Идея рационализма, которую многие считают основной характеристикой новой архитектуры, играет всего лишь очистительную роль. Другой аспект - удовлетворение потребностей человеческого духа - столь же важен, как и материальный. Оба они обретают свое место лишь в том союзе, который есть сама жизнь. Освобождение архитектуры от орнаментальной массы, подчеркивание функциональной роли ее структурных частей и поиски точных и экономичных решений представляют собой лишь материальную сторону того внешнего процесса, от которого зависит практическая ценность новой архитектуры. Но гораздо важнее, чем структурная экономия и ее функциональная роль, - то интеллектуальное достижение, которое сделало возможным новое пространственное видение; ибо если практическая сторона сооружения есть дело конструкции и материалов, то сама природа архитектуры сделала ее зависящей от мастерства организации пространства.

Переход от ремесла к машинному производству так занимал человечество в течение века, что вместо стремления вперед, к решению актуальных проблем формообразования, люди долго удовлетворялись заимствованными стилями и формальным декором.

Такое состояние дел наконец позади. Развилась новая концепция строительства, базирующаяся на реальности; вместе с ней явилось и новое, измененное восприятие пространства. Само многообразие большого числа добротных примеров новой архитектуры, которые уже существуют, свидетельствует об этих изменениях и о новых технических средствах, используемых для их выражения. [...]

Концепция, в соответствии с которой архитектор нового типа считает своим призванием роль координирующего организатора, чье дело состоит в решении и одновременно в разумном объединении всех формотворческих, технических, социологических и экономических проблем, закономерно раздвинула сферу его исследований от дома к улице, от улицы - к более полному организму, каким является сам город, и в конечном счете - к широкому полю регионального и национального планирования. Я верю, что грядущее развитие новой архитектуры наверняка охватит все эти широкие сферы и соприкоснется со всеми соответствующими элементами, что она неизбежно должна прогрессировать в направлении более полного представления о сфере формообразования и конструирования, как одного большого неразделимого целого, чьи корни уходят в саму жизнь. [...]

Археология или архитектура для современных сооружений?

Физические и духовные функции, определяющие форму сооружения, взаимозависимы. Это составные части нашей сегодняшней действительности. Выражать физическое назначение новейшими техническими средствами, в то время как духовное назначение выражается заимствованными историческими облачениями, - это анахронизм. Такое предприятие просто путает искусство архитектуры с прикладной археологией. Действительно органически произрастающая архитектура подразумевает непрестанное обновление. [...]

[...] Настоящая традиция есть результат постоянного развития; ее должна отличать динамичность, а не статичность, с тем чтобы она служила для людей неистощимым стимулом к новому.[...]

Архитектор в индустриальном обществе

[...] В моем анализе я отправляюсь от того, что архитектура как искусство начинается за пределами требований конструкции и экономики на психологическом уровне человеческого существования. Удовлетворение человеческой психики, достигаемое красотой, столь же важно, если не еще важнее, для наполненной, цивилизованной жизни, чем выполнение требований нашего материального комфорта. Эмоциональные преграды, препятствующие развитию максимально органически уравновешенной жизни, должны устраняться на уровне психологии, так же как наши практические проблемы разрешаются на техническом уровне. [...]

[...] Мы чувствуем, что наша собственная эпоха утратила единство, что нездоровье нашего сегодняшнего хаотического окружения, зачастую его жалкая уродливость и беспорядок, являются следствием нашей неспособности поставить фундаментальные человеческие потребности выше предписаний экономики индустрии. [...]

[...] Ключом к успешному воссозданию окружающей среды - что и является творческой задачей архитектора,- будет наша решимость превратить гуманистический элемент в доминирующий фактор.

[...] Стремление к разнообразию вместо поисков общей основы характерно для последнего поколения архитекторов, напуганных античеловечной властью машины. Новая философия архитектуры признает превосходство гуманитарных и социальных требований и оценивает технику как современный инструмент формы, призванный удовлетворить эти требования. [...]

Человечество никогда не колебалось, принимая повторяющиеся, стандартные формы в домашинные эпохи цивилизации. Эти стандарты закономерно вытекали из их средств производства и образа их жизни. Стандартные формы архитектуры прошлого выражали счастливое слияние техники и воображения, скорее даже полное совпадение обоих. Этот дух - а ни в коем случае не его временные формы - и должен быть воскрешен, чтобы создать нашу собственную материальную среду с помощью нового средства производства - машины.

Но если стандарты постоянно не контролировать и не обновлять, они закосневают...

Архитектор - слуга или вождь?

[...] Что образует "стиль"? Неудержимая потребность критиков классифицировать современные, находящиеся еще в развитии движения, аккуратно укладывая каждое из них в гроб с ярлыком "стиля", лишь увеличило распространенную путаницу в понимании двигательных сил нового движения в архитектуре и градостроительстве. Мы искали новый метод, а не новый стиль. Стиль - это успешное воспроизведение формы, уже утвердившейся в качестве общего знаменателя выразительности целой эпохи. Попытки классифицировать и уже тем самым замораживать развивающееся искусство и архитектуру, когда они еще находятся в стадии становления, превращая их в "стиль" или какой-нибудь "изм", могут скорее подавить, чем стимулировать творческую активность. [...]

[...] На мой взгляд, стили следует называть и характеризовать только историкам прошлых эпох. Перед лицом настоящего нам не хватает беспристрастного отношения, необходимого для объективной оценки того, что происходит. Как человеческие существа мы тщеславны и ревнивы, и это искажает объективное видение. Почему же тогда не предоставить историкам будущего определять сегодняшние изменения в архитектуре, а самим продолжать работать и дать ей возможность развиваться дальше? [...]

Поиск общего знаменателя формы против культа своего "я". Если мы оглянемся и посмотрим, что было достигнуто за последние тридцать или сорок лет, мы обнаружим, что тот изысканный джентльмен-архитектор, который произвел на свет очаровательные тюдоровские особняки со всеми современными удобствами, почти исчез. Этот тип прикладной археологии быстро покинет арену. Он тает в огне нашего убеждения, что архитектор должен создавать здания не как памятники, а как сосуды для подвижной жизни, которую они должны обслуживать, и его концепция также должна быть достаточно подвижной, чтобы создать основу, способную вобрать в себя динамические черты нашей современной жизни... Это высокомерное непонимание того, чем должен быть настоящий архитектор, преобладало зачастую и тогда, когда уже стало явью восстание против эклектизма. В стремлении к новой формальной выразительности такие люди превзойдут даже эклектизм, только бы быть "другими", найти нечто неповторимое, неслыханное, какой-либо трюк.

Этот культ своего "я" задержал всеобщее признание подлинно Здоровых течений современной архитектуры. Остатки этого мышления должны быть искоренены раньше, чем истинный дух архитектурной революции сможет укорениться повсеместно и создаст общую форму художественного выражения нашей эпохи после полувекового периода попыток и ошибок. Это предполагает вполне определенное отношение нового архитектора к направленности своих усилий на то, чтобы прийти к типическому, общезначимому вместо содействия спекулятивному трюкачеству. Предвзятые идеи о форме, будь они выражением личного каприза или модного стиля, стремятся сковать протекание жизненного процесса в архитектуре в неподвижных каналах, затрудняя этим естественную жизнедеятельность людей.

Пионеры нового движения в архитектуре развивали, в противоположность этому, совершенно иной подход ко всей проблеме "формообразования для жизни". Стремясь увязать свое творчество с жизнью людей, они попытались рассматривать индивидуальное своеобразие всегда лишь как часть большого целого. Эта социальная идея резко контрастирует с деятельностью эгоцентричного архитектора-примадонны, навязывающего свою прихотливую фантазию запуганному заказчику и создающего одинокие памятники сугубо индивидуального эстетского смысла. [...]

Машина и наука на службе человеческой жизни. Существует еще один спорный вопрос, который затемняет пафос современной архитектуры и нуждается в пояснении. Мы слышим: "Сегодня акцент делается на жизни, а не на машине", - и существует лозунг Ле Корбюзье: "Дом - это машина для жилья". Это старая песня. Сюда же относится портрет ранних "пионеров нового движения" как приверженцев узких, механистических концепций, созданных для прославления машины и совершенно равнодушных к собственно человеческим ценностям. Будучи сам одним из этих чудовищ, я удивляюсь, как нам удалось выжить на столь скудной пище. Правда состоит в том, что проблема гуманизации машины действительно составляла передний план наших ранних споров, но и в том также, что за фокусом наших размышлений был новый образ жизни.

Чтобы изобрести новые средства для служения человеку, Баухауз, к примеру, всячески пытался жить по своим заветам и обрести равновесие в борьбе за утилитарные, эстетические и психологические требования. Функционализм не рассматривался просто как рационалистический процесс. Он охватывал и психологические проблемы как таковые. Идея заключалась в том, чтобы наше формообразование служило одновременно и физически и психологически. Мы понимали, что эмоциональные потребности столь же императивны, как и утилитарные, и эти требования должны быть удовлетворены. Машина и новые возможности науки представляли для нас громадный интерес, но акцент делался не столько на самой машине, сколько на лучшем использовании машины и науки для нужд человеческой жизни. Я нахожу, что наше поколение слишком мало занималось машиной, а не слишком много. [...]

Служение и руководство

Застывшие и отталкивающие реалии нашего мира нельзя смягчить оправой "нового взгляда", и равно бесполезно стремиться гуманизировать механизированную цивилизацию путем добавления к нашим жилищам сентиментальных украшений. Но если человеческий фактор все больше и больше будет становиться доминантой наших произведений, архитектура выявит эмоциональные качества формообразования в самой сути сооружений, а не только в их внешней оправе; она явится итогом одновременно и добросовестного служения и добросовестного руководства. [...]

Проблема "ядра" (общественного центра)

[...] Если между открытыми пространствами и окружающими их массами зданий достигнута гармония, то такая уравновешенная композиция может даже нейтрализовать диссонанс деталей. Общественные центры старых городов являют нам картину того, как очень разные здания, разделенные веками и самых разных стилей, живут бок о бок в полной гармонии как части органического целого. Эта гармония, однако, не является результатом процесса "уподобления"; форма нового здания, добавлявшегося к старым, неизменно рассматривалась как слагаемое большого целого, в которое она должна была гармонично включиться, но использовались при этом современные средства выразительности, а не заимствованные стилевые мотивы прошлых эпох.

Одна из проблем, которая неизбежно возникает в связи с планировкой общественных центров, состоит в том, должны ли его сооружения носить "монументальный" характер. Противоречия в определении "монументализма" и вопрос о том, являются ли монументы "вечной" потребностью человечества, несомненно вызваны остродраматической переоценкой всех наших прошлых ценностей, с которой столкнулось наше поколение. [...]

[...] Сама по себе идея возрождения монументальной выразительности посредством статичных по форме символов, как в прошлом, должна быть чужда творческому сознанию нашего века. Памятники минувших эпох были символом статической концепции мира, вытесненной сегодня новой концепцией подвижно соотносимых ценностей.

Я полагаю поэтому, что аналог монументальной выразительности будет развиваться в соответствии с новой физической моделью высших норм цивилизованной жизни, моделью, характеризующейся способностью адаптации к постоянному росту и изменению. [...] Высшие духовные запросы растущей культуры, простирающиеся за пределы утилитарных аспектов и достойные того, чтобы быть зрительно запечатленными архитектором или художником, развиваются медленно, почти подсознательно. Когда доминирующая философия "время - деньги" уступит место цивилизации высокого гуманизма, тогда будет своевременной и новая "монументальность". Но она не вернется "застывшей музыкой" статических символов; она станет неотъемлемым качеством нашей целостной, человечески воссозданной жизненной среды. [...]

Индустрия жилища

[...] Ошибочно предполагать, что архитектура ухудшится из-за индустриализации конструкций жилого дома. Напротив, стандартизация элементов здания окажет благотворное влияние на создание единого характера новых жилищ и предприятий. Нет причин опасаться однообразия английского пригорода при условии выполнения центрального требования: стандартизации подлежат исключительно лишь элементы сооружений, для того чтобы внешний облик зданий, собранных из таких элементов, был разнообразным. Форма этих элементов должна определяться только их назначением и функцией. Их "красота" должна основываться на доброкачественности хорошо обработанных материалов и на ясной простой форме, а не на придуманных украшениях и контурах, чуждых их структурным и вещественным свойствам. Успех организации этого многосоставного "строительного набора" в актуальную структуру полноценно сгармонированного пространства зависит от творческого таланта архитектора-проектировщика. Стандартизация частей, разумеется, не ограничивает многообразия индивидуального выбора, столь желанного для нас, зато повторение отдельных частей и идентичных материалов будет оказывать на нас ритмичное и успокаивающее воздействие. [...]

Роль архитектора в современном обществе

[...] Все мнения о состоянии новейшей архитектуры можно выразить двумя словами: смятение и хаос. Первое впечатление сводится к тому, что основная тенденция развития архитектуры XX века, впервые обозначившаяся пятьдесят лет назад и воспринимавшаяся инициаторами этого движения в своем глубоком и неразделимом единстве, взорвана сегодня на столько частей, что трудно себе представить, как они смогут быть воссоединены вновь. Технические новшества, первоначально расцветавшие как чудесные средства для достижения цели, превратились в самоцель; индивидуальные методы проектирования омертвели во враждебных друг другу догмах; новое сознание наших растущих связей с прошлым извратилось в духе эклектизма; наше материальное изобилие ложно используется в стихии социальной безответственности и во имя идеологии "искусства для искусства"; наша молодежь, сбитая с толку открывшимися и предоставленными в ее распоряжение богатыми возможностями, прячется в узкие рамки строго лимитированных заданий и ищет самовыражения в бессмысленных новшествах и сенсациях. Короче говоря, мы, архитекторы, должны признать, что утеряли истинное направление, все свои задачи, свое достоинство и доверились воле случая. [...]

С тех пор как пятьдесят лет назад я очутился в самой гуще архитектурного движения, я постоянно думаю о том. что архитектор, лишь угождающий тенденциям своего времени, вместо того чтобы стимулировать их развитие, оказывается под давлением двух групп обстоятельств, влияющих на его работу. Первая из них представляет собой результат эволюции человеческого общежития, тех сил, которые определяют строение общества и рождают новые формы жизни; другая - современные технические средства и индивидуальные формы выражения, которые, будучи определены первыми тенденциями, получают свою видимость и осязаемость. Очень важно, чтобы первая группа никогда не исчезала из поля зрения архитектора, когда он занимается другими важными проблемами, ибо в противном случае его подстерегает опасность потеряться либо в технических сенсациях, либо в индивидуальном маньеризме.

Возможности новых технических средств значили для людей моего поколения даже еще больше, чем для нынешнего, но в начале нашего движения стояла идея, а не одержимость новыми формами и приемами. Наш испытующий взгляд был направлен прежде на сами жизненные процессы. Как следует жить: трудиться, передвигаться, отдыхать, как создать жизнетворную среду для нашего изменчивого общества, - вот что пленяло наши мысли. [...]

Технические и социальные перемены, характерные для последнего столетия и глубоко повлиявшие на весь наш образ жизни и методы производства, мало-помалу создали совершенно новые привычки, новые стандарты и новые акценты, которые стали главными факторами в сегодняшней картине мира. Так, с изобретением бессемеровской стали и железобетона Монье, которые сделали достоянием истории массивные несущие стены, архитекторы получили неограничейные возможности свободного, гибкого планирования зданий, что, в свою очередь, стимулировало постоянное видоизменение образа жизни людей, ставшего неизмеримо подвижней и раскованней. Каркасные конструкции означают не только появление громадных оконных проемов и чудес сплошь остекленных стен - сегодня сталь употребляется очень часто, и это никого не удивляет - они сломали старую, неподвижную основу дома с четко разделенными пространственными ячейками и обусловили изменяемость, так называемую текучесть пространства. В процессе строительства это привело к развитию новой диалектической связи между внешним и внутренним пространством, которое стало широко применяться в современной архитектуре и варьируется до бесконечности. Стремление ко все возрастающей подвижности и гибкости стимулируется также развитием промышленного изготовления сырьевых фабрикатов, которое занимает все большее место в нашей строительной продукции и предвещает достижение еще большей точности и простоты строительного процесса. Важнейшими результатами всех этих открытий в области строительства можно считать следующие:

  • - рост гибкости и подвижности;
  • - возникновение новых пространственных связей между внутренним и внешним пространством;
  • - смелость, легкость, малая "привязанность к земле" строительных форм.

Все это - существеннейшие элементы современного языка строительных форм, которые архитекторы не могут игнорировать без ущерба для развития своего творчества. [...]

Наша изобретательная торгашеская психология в ее бессмысленном злоупотреблении языком настолько извратила представление об истине, настолько свела на нет приличие и совестливость, что сейчас самое время выставить баррикады против этой массированной атаки на наш разум. Естественно, что этот общераспространенный торгашеский дух оказывает вредное влияние и на архитектуру. Поток преходящих и сенсационно-красивых форм обескураживает всякое стремление к созданию визуально целостной жизненной среды, поскольку он молчаливо предполагает, что в интересах конкуренции один архитектор и дизайнер должен быть обязательно не похож на всех остальных. Результат оказывается полностью и враждебно противоположным искомому разнообразию архитектурных форм, которое явилось бы естественным следствием просто творчества разных индивидуальностей, сознающих свои обязательства по отношению к задаче синтезирования жизненной среды человека. Тут мы снова ясно видим, что силы, которые порождают сумятицу и хаос, возникают из одностороннего ослепления финансовыми вознаграждениями. Эти вознаграждения доминируют в нашей жизни. И можем мы воздействовать на эту ситуацию только в качестве представителей человеческого рода... а не в роли одиноких специалистов. [...]

ТРАДИЦИИ И ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ В АРХИТЕКТУРЕ [7]

[...] В начале нашего века архитекторы воспитывались в убеждении, что они призваны приукрашивать реальную действительность индустриальной эры и охранять эстетические критерии прошлых веков. Они потеряли из виду смысл их истинной роли в современном обществе... Я вырос в этой атмосфере. Однако в 1910 году я почувствовал, что все это никогда не приведет к правдивому выражению нашей эпохи, я осознал необходимость коренного обновления нашей профессии, и не только самого процесса архитектурного творчества, но и всех возможностей контролирования архитекторами различных аспектов строительства, которое под их руководством внесет свой вклад в формирование новых условий жизни в соответствии с новыми общественными структурами.

Преследуя эти цели, я настойчиво добивался, чтобы архитекторы подготовили путь для развития сборного строительства и чтобы обучение специалистов проводилось на значительно более широкой и современной основе, как это и было впоследствии принято нами в Баухаузе... Перед первой мировой войной мы с некоторыми моими коллегами были обеспокоены критическим отношением большинства архитекторов к серийному производству. Многие предпочитали ограничиваться ролью декораторов, и даже в настоящее время, спустя 50 лет, большая часть из них все еще не убедилась в целесообразности сборного строительства, а также в необходимости признания "визуального" обучения таким же обязательным принципом в подготовке архитекторов, как и другие ведущие принципы. [...]

Если бы мы раньше осознали необходимость "визуального" обучения, начиная с первой ступени школы, когда ребенок еще только начинает развивать свои врожденные способности, если бы мы полнее постигли потребности нашей эпохи, мы бы скорее достигли той общности мыслей, которая необходима для определения основ рациональной организации современного жилища.

Какой же урок вынесли архитекторы из этой неудачи? Возможно, они еще не прочувствовали достаточно глубоко ее последствий. Они еще прислушиваются к вещаниям защитников Прошлого, которые видят в Настоящем лишь некое непонятное чудище, отчаянно стремящееся придать себе облик, будь то романтический или иной, но способный даровать ему хотя бы видимость законного наследования.

Словом "традиция" повсюду потрясают с целью хотя бы внешне облагородить весь набор элементов "модной" архитектуры и создать так называемую "связь" с прошлым.

Слово "традиция" означает "передачу, продолжение". Это, конечно, не значит, что изучение удачного типа старинного жилища или превосходного плана старого города уже приведет к созданию хорошего современного дома или города! Слишком пристальное внимание к прошлому не помогает, а лишь мешает нам смело решать проблемы нашей эпохи. Но что мы должны почерпнуть из глубокого изучения прошлого, так это преклонение перед умением не только крупнейших архитекторов, но подчас и простых людей, находить прямые и бескомпромиссные решения проблем каждого момента. [...]

Несомненно, что безграмотность и беспомощность зрительного восприятия, ставшие характерной чертой среднего гражданина всех индустриальных стран мира, превратились в грозную помеху для современной архитектуры, и преодолеть ее можно лишь путем длительного и упорного воспитания масс. Установление критериев является плодом напряженных усилий многих поколений, направленных на то, чтобы научить народ чувствовать форму и понимать ее способность быть выразительной. Наше время требует обновления тех критериев, которые некогда отвечали потребностям лишь замкнутого круга и были связаны с национальными интересами. Наше время требует доброй воли к установлению критериев, пригодных для будущих поколений... Мы не постигнем этих требований до тех пор, пока в искусстве и архитектуре будем пользоваться символами и декором прошлого, которые служили для рационального и правдивого выражения общих правил своего времени; творческие усилия должны полностью отвечать самым глубоким чаяниям народа. [...]

Что касается меня, то начиная с 1920-х годов меня не переставали отождествлять с идеей "функционализма", как единственной прямой и узкой линией, которая может привести нас в Будущее. Но в трактовке идей "функционализма" теми его приверженцами, у которых разум получил лишь одностороннее развитие, эта линия до того "выпрямилась и сузилась", что завела в тупик.

Первоначальная сложность идеи и ее психологическая сущность в момент, когда она зародилась и получила развитие в стенах Баухауза, теперь забыты; слишком часто она претворяется в проектах примитивно и чисто утилитарно, лишенная своей основной сути, которая должна придать очарование и красоту нашей жизни. На это я могу лишь сказать: революция 1920-х годов была тотальной и моральной, и те, которые ее совершили, рассматривали красоту не как некий элемент, который может быть произвольно добавлен, а как нечто неотъемлемо свойственное жизнеспособности, правдивости и психологической значимости проектируемого предмета независимо от того, здание ли это, мебель или театральные декорации. Мы верили и учили тому, что соотношение объемов, пропорции и цветовое решение вызывают психологическую реакцию, которая столь же жизненна и реальна, как эксплуатационные характеристики конструктивных и механических деталей или рентабельность планировочного решения. Если первые наши попытки кажутся подчас одновременно и надуманными и выхолощенными, то это как раз потому, что мы нашли новый язык и использовали его для утверждения своих принципов в борьбе против прежнего академизма в архитектуре. Кроме того, мы были в большинстве случаев очень ограничены в средствах, поскольку публика принимает современную архитектуру значительно больше из-за ее низкой себестоимости, чем из-за ее Эстетических качеств.

Поскольку эволюция в архитектуре всегда проходила волнообразно, в реакциях протеста против предыдущих тенденций, то вполне естественно, что за первыми проявлениями обретенной свободы в формообразовании последовало богатство и разнообразие в замыслах, в деталировке, в соотношениях объемов и в применении новой техники. Если сравнить архитектуру, типичную для 1920-х годов и для нашего времени, то увидим, что основной сдвиг заключается в растущей роли пластики объемов. Ритм каркасов, кривые оболочки, выступы и заглубления отдельных частей здания порождают богатство светотени, которое не может быть создано на плоских навесных стенах, столь долгое время служивших неотъемлемой принадлежностью современной архитектуры. Персональная интерпретация достижений последних лет обогатила нашу палитру и привлекла внимание; представляется, что этот шаг вперед отметит важный этап в архитектуре нашего времени... если только мы не скатимся к новому эклектизму или некоему "сверхфункционализму", граничащему с мистицизмом. Но любопытно, что нет ничего труднее, чем добиться простоты, искренности и равновесия в решении архитектурных проблем, не оглядываясь назад по укоренившейся привычке применять школьные рецепты и хорошо усвоенные технические приемы. Эти уступки, ослабляющие нашу руку, являются не чем иным, как отражением наших тщетных усилий "маленьких" людей обрести эмоциональное родство с прошлым, подсознательно руководящих нами во всех наших действиях.

Насущная необходимость углубленного понимания исторической преемственности очевидна, однако даже лучшие наши умы уступают иногда побуждению искусственно привязывать наследие прошлого к творениям современности. Решение проблемы - что следует сохранить, а что разрушить, - волнует в настоящее время все города, гордящиеся своим историческим прошлым. Несомненно, что наиболее примечательные и ценные места должны быть сохранены и, насколько возможно, включены в новую структуру города. В некоторых городах, как, например, в Риме, сумели великолепно сохранить старинные кварталы, но этого можно достичь лишь в тех случаях, когда интересы развития туризма компенсируют снижение производительности и жизнедеятельности этих кварталов. Венеция, например, не смогла бы сохранить свой первоначальный вид, не будь туристов, восхищающихся ее красотами. Что же касается менее значительных мест и памятников, то все труднее становится их сохранять и поддерживать вокруг них ту атмосферу, в которой они были созданы и без которой они не могут существовать. Стремление во что бы то ни стало сохранить их не должно привести к появлению в городе нежизнеспособных, музееподобных островков, выключенных из жизни города. Для решения этой проблемы нет готового рецепта, и в каждом случае она должна решаться в соответствии со своими конкретными условиями... Меня часто упрекали за то, что я изъял курс истории искусств из программы обучения студентов в Баухаузе, а в Гарвардском университете настоял на переносе этого курса на последние годы обучения. У меня имелись для этого веские основания, почерпнутые из собственного опыта: преподавание истории искусств студентам в момент, когда они преисполнены собственных идей и замыслов и еще не обрели истинного интереса к творениям прошлого, породит лишь мертвые, внутренне не воспринятые знания. [...]

Я убежден, что ничем не следует задерживать творческий процесс в начале его развития и что история искусств должна преподаваться не на первых, а на последних курсах, когда студент уже подготовлен для восприятия достижений прошлого.

Лишь вступив в контакт с силами, формирующими нашу эпоху, можно обрести единство мысли и действия, столь необходимое для нового поступательного движения нашей культуры. Уверенность и опыт черпаются из ощущений, испытанных при посещении Помпеи! Кто наделен творческим даром, тот сознает неизменный долг архитектора смиренно вносить свой личный вклад во имя общего блага и возвысится до понимания счастливого сосуществования современного и древнего. Разум же, лишенный творческого начала, не создаст ничего, несмотря на самое глубокое изучение истории искусств.

Нашей стремительной эпохе сильно недостает утверждения и углубления новой истины, способствующей становлению наших собственных традиций. Журналы и газеты посвящают свои страницы восхищенным описаниям архитектурных эффектов и неожиданностей вместо терпеливых поисков фундаментальных решений, заслуживающих развития, роста и повторения. В этом отношении я согласен с мнением сэра Кристофера Рена [8], что "разнообразие в единстве приводит к абсолютной красоте". Мы иногда находим удачные решения, но они не могут гармонично вписаться в тусклое и безликое окружение. Значительные и выразительные сооружения требуют соответствующего архитектурного фона для своего полноценного зрительного воздействия. В прежние времена любовь к делу и старание создали творения хотя и анонимные, но проникнутые глубоким чувством общественного достоинства; и в наше время не перестают восхищаться улицей Риволи в Париже, Бикон-стрит в Бостоне, жилыми домами Браустон в Нью-Йорке. Но теперь архитекторы избегают подобных "спокойных ансамблей" и ввели в новых сооружениях такое многообразие форм и технических новшеств, что эти здания никак не могут включиться в общий ритм и разрушают пропорции. Это стремление к поражающим эффектам и собственной славе исказили установленные стандарты и перепутали цели.

Чем иным можно объяснить безразличное отношение архитекторов к одному из основных средств решения современных задач - к сборному строительству? Из-за боязни, что применение элементов массового производства затруднит их поиски индивидуальной выразительности, большинство архитекторов почти полностью игнорируют сборное строительство, это и является причиной уродства массовой экономической жилой застройки, расползшейся по всей стране. Мы почти проиграли битву за жилище, но рискуем потерять еще больше, если не решимся взглянуть в лицо основной проблеме любых крупных строительных начинаний, то есть тому препятствию, каким является частная собственность на землю. Необходимо признание доминирующего значения общественных интересов над частными правами... Широкое и дальновидное обновление городских территорий немыслимо без коллективного владения землей. Частное землевладение будет в будущем ограничено, а возможно даже и полностью упразднено. [...]

Перелистывая современные журналы, мы убеждаемся, как мало значения придается удачному вписыванию нового здания в общий силуэт города... Строители прошлого сумели найти действенные решения жилых зданий, в которых получили отражение отличительные особенности тех, для кого они создавались. Почему же мы подчиняемся тому, что нас оттесняют спекулятивные застройщики, которые удовлетворяют насущную потребность населения в жилье, возводя бесконечные монотонные ряды однообразных зданий, никак не увязанных в гармоничный ансамбль? [...]

А вместе с тем этой скуки и монотонности можно было бы избежать, если бы архитекторы проявили больше интереса к разработке и производству основных сборных элементов, из которых можно создавать различные варианты жилых зданий. К сожалению, этим занялись предприниматели, заинтересованные лишь в массовом производстве. Сейчас, когда высотные административные здания почти полностью возводятся сборными методами, индустриализация жилищного строительства находится еще в зачаточном состоянии.

Для достижения полного успеха необходимо, чтобы бесчисленное количество сборных элементов для жилищного строительства изготовлялось раздельно, а затем из них монтировались бы жилища различного размера и внешнего вида, в соответствии с потребностями семьи. Тогда главный упор был бы перенесен на придание единого характера всей улице, которому подчинялись бы отдельные здания, не утрачивая при этом своей индивидуальности. Гармоничное включение, а не жесткое построение является задачей архитектора.

Такое предложение я внес еще в 1910 году и до сих пор уверен, что оно правильно. Анархическому и бесконтрольному хаосу форм и красок индивидуальных жилых домов, так часто дисгармонирующих друг с другом, будет противопоставлен целый сектор города или улица, объединенные единой мыслью, где каждый дом со своими пропорциями, деталями, цветовым решением, соотношением строительных объемов и открытых пространств и прочим гармонично впишется в свое окружение. Это будет не регламентация, а архитектурное упорядочение. [...]

Я признаю свою нетерпимость к нашей инертности и проявляющейся в последнее время тенденции скорбеть об ушедшем XIX веке, вместо того чтобы прямо и без лишней сентиментальности взяться за решение наших сегодняшних строительных проблем. Зачем нам распылять свои усилия в изнуряющей борьбе за восстановление или за сохранение зданий, напоминающих нам о каком-либо малозначительном периоде в истории американской архитектуры, например здания Пенсильванского вокзала в Нью-Йорке, имеющего лишь псевдотрадиционную ценность? [...]

[...] Каждая эпоха неизменно создает новые формы и ценности, но также и разрушает их. Отдельные здания и даже целые города проходят цикл рождения, жизни и смерти, как и живые существа, и в пределах этого цикла наши эстетические стандарты и принципы являются постоянными факторами и призваны направлять наши решения.

Мы лишены возможности критически оценивать свою эпоху с позиций истории. Смелая попытка создания новых городов на свободных территориях часто расценивается как самонадеянная попытка нарушить естественную эволюцию. Преждевременная и резкая критика затушевывала подлинный смысл этих начинаний. Совершенно очевидно, что на первых этапах строительства нового города может быть возведен лишь его скелет, который впоследствии обрастет живой тканью, а культурный гумус-перегной придаст этой ткани собственный специфический характер. [...]

Единство и эмоциональные связи такого города образуются не сразу же в момент его создания, а в течение долгого времени и лишь после того, как^ будут удовлетворены все основные потребности. Каковы бы ни были недостатки таких городов, как Чандигарх или Бразилиа, но значение имеет самый факт их возникновения, и этот факт следует оценивать по заслугам. Кто-то должен взять на себя инициативу, должен дать жизнь новым начинаниям и доверить будущим поколениям продолжение начатого дела. [...]

[...] Ввиду отсутствия точных ответов и единых критериев самое ценное, что может сделать добросовестный проектировщик, это способствовать установлению этих критериев, избирая для себя наиболее прямой и бескомпромиссный подход к решению поставленных перед ним задач... Понимая, что форма не может быть выявлена на первом же этапе работы, он должен со всей страстностью углубиться в исследование всех факторов социального, визуального, технического и экономического порядка, заключенных в данной проблеме. К любой работе можно подойти с различных позиций, но совершенно очевидно, что правильнее синтезировать все факторы в результате их длительного и систематического изучения, чем анализировать их порознь. Известно, что существуют два принципиально различных подхода к проблеме: "изнутри" и "снаружи". Если последний из них применен жестко, то он приведет к искусственной организации пространства и к формализму. Архитектор же должен постоянно стремиться к совмещению обоих начал - открытых и закрытых пространств, единства и разнообразия. Только учитывая весь комплекс этих факторов на всех стадиях проектирования и постоянно соблюдая личную дисциплину, заключающуюся в поисках наиболее существенного, архитектор может добиться большой архитектурной выразительности. И если впоследствии проект будет рассматриваться как произведение искусства, значит, архитектор обладает поэтическим даром и способностью вызывать эмоциональное восприятие своих творений в дополнение к правильному практическому решению задания. Такой результат, к которому приходят только крупные художники, не может рассматриваться как замкнутая логическая система, какие существуют, например, в математике; это, скорее, некий открытый процесс, всегда неуловимый, всегда одинаково увлекательный. Вспомним о системе логической последовательности аналогических пропорций в греческих храмах, так сильно скомпрометированной архитекторами последующих поколений. Иррациональное и необычное в искусстве служит как бы бессмертным ферментом, сообщающим произведениям искусства характер уникальности. Этому нельзя научить, это нельзя описать. Но это существует... и такие творения отражают жизнь и создают чудо преемственности. [...] Забота о сложившемся окружении в сочетании со свободой собственного замысла позволяет постигнуть действительный смысл традиций и преемственности. Развивать подобный образ мышления у молодого поколения архитекторов является, по-моему, основной целью их обучения.

 

К началу страницы
Содержание
Вальтер Гропиус  Ганнес Мейер