Главная
Новости сайта
Анатомия профессии
Основные даты
Жилые дома
Общественные здания
Градостроительство
Архитектурные конкурсы
Недостоверные объекты
Карта Киева
Архив
Персоналии
Библиотека об Алешине
* Диссертация
* Публикации
* Журналы, газеты, блоги
* Видеоматериалы
Глоссарий
Книжная полка
Ссылки
Автора!
Гостевая книга
 
Поиск







Copyright © 2000—
Вадим Алешин
  Публикации
Юлия Косенкова
Кризис рациональности в советском градостроительстве 1930-х годов

Слишком часто слышим мы горькое изречение “История нас опять ничему не научила”. Изучая события 60-летней давности, задумываемся ли мы о своих сегодняшних действиях?
Как важно, чтобы сегодняшние градоустроители имели желание, способности и возможности вырабатывать адекватное реальности понимание ситуации и, главное, соответственно этому строить свою деятельность.
Итак, изучаем историю вместе с кандидатом архитектуры Ю. Косенковой в первом материале рубрики. А о том, как идут дела в современной России, – вторая публикация рубрики.

1 Хазанова В. Э. Советская архитектура первой пятилетки, – М., 1980, с. 75. Вернуться в текст
2 Струмилин С. Г. Проблемы социалистических городов. // Плановое хозяйство, 1930, № 5, Цит. по: Избранные произведения. – М., 1964, т. 4, с. 20. Вернуться в текст
3 Якшин А. Магнитогорск – правый. // Планировка и строительство городов. 1934, № 4, с. 7–12. Вернуться в текст
4 Петров М. Н. Все ли верно в проекте Большого Запорожья?//Планировка и строительство городов. 1934, № 9, с. 3. Вернуться в текст
5 Планировка и строительство городов. 1934, № 7–8. Вернуться в текст
6 Соколов Н. Б. Новый Чарджуй. // Планировка и строительство городов. 1933, № 6, с. 7–14. Вернуться в текст
7 Хазанова В. Э. Советская архитектура первой пятилетки… с. 25. Вернуться в текст
8 Мотолянский С. Е. Планировка и строительство городов. 1934, № 7–8. Вернуться в текст
9 Аранович Д. Системы планировки городов. //Планировка и строительство городов. 1933, № 6, с. 14–19. Вернуться в текст
10 Боберко В. И. Профили специалистов-планировщиков. // Планировка и строительство городов. 1933, № 8, с. 3?–5. Вернуться в текст
11 Шейнис Д.И. В борьбе за научное обоснование проектов планировки // Планировка и строительство городов. 1934, № 2, с. 8–9. Вернуться в текст
12 Брагин Е. А. Санитарные требования при размещении предприятий в городе. // Планировка и строительство городов. 1933, № 10, с. 15. Вернуться в текст
13 Органов Л. И. Методология планировочных работ в практике Гипрогора. // Планировка и строительство городов. 1934, № 2, с. 10–16. Вернуться в текст
14 Баранов Н. Объем и содержание планировочных работ. // Архитектура СССР. 1938, № 4, с. 7–13. Вернуться в текст
15 Там же. Вернуться в текст
16 Луначарский А. В. Речь о пролетарской архитектуре. // Архитектура СССР. 1934, № 8, с. 4?–7. Вернуться в текст
17 Лепехин В. А. Об истоках модернизации и мотивах “модернизаторов”. // Социально-политические науки, 1992, № 4–5, с. 3–11.
Борисов Ю., Голубев А. Тоталитаризм и отечественная история. // Свободная мысль. 1992, № 14, с. 61.Вернуться в текст
18 Борисов Ю., Голубев А. Тоталитаризм и отечественная история. // Свободная мысль. 1992, № 14, с. 61. Вернуться в текст
19 Семенов В. Н. Вопросы планировки. // Академия архитектуры. 1935, № 4, с. 39–43. Вернуться в текст
20 Лавров В. Вопросы архитектурно-планировочного ансамбля. // Архитетура СССР. 1935, № 5, с. 51–56. Вернуться в текст
21 Загряцков М. Нормы и габариты по планировке и застройке городов на западе. // Архитектурв СССР. № 4, с. 96–97. Вернуться в текст
22 Семенов В. Н. Вопросы планировки… Вернуться в текст
23 Мостаков А. Вопросы планировки городов на съезде. // Архитектура СССР. 1937, № 7–8, с. 57–60. Вернуться в текст
24 Бунин А. В., Круглова М. Г. К вопросу об архитектуре столичного города. // Академия архитектуры. 1936, № 1, с. 5–28. Вернуться в текст
25 Лоповок Л. Архитектура и планировка. // Архитектура СССР. 1936, № 6, с. 34–36. Вернуться в текст
26 Уроки Всесоюзного творческого совещания. // Архитектура СССР. 1935, № 6 с. 1–6. Вернуться в текст
27 Ильин Л. И. Ансамбль в архитектуре города. // Архитектура СССР. 1935, № 5, с. 41–50. Вернуться в текст
28 Николаев И. С. Об архитектурном лице советского завода. // Академия архитектуры. 1935, № 1–2, с. 85–91. Вернуться в текст
29 Сысин А. Планировка городов и вопросы гигиены. // Архитектура СССР. 1938, № 3, с. 14–17. Вернуться в текст
30 Цит. по: Россиянов К. О. Сталин как редактор Лысенко. К предыстории августовской (1948 г.) сессии ВАСХНИЛ. // Вопросы философии. 1933, № 2, с. 56–69.
31 Там же. Вернуться в текст
32 Мостаков А. Вопросы планировки городов на съезде… Вернуться в текст
33 Шелейховский Г. По поводу статьи арх. Мостакова в “Архитектурной газете”. // Планировка и строительство городов. 1935, № 6, с. 17–18. Вернуться в текст

Характеризуя архитектурно-градостроительные дискуссии 20-х – рубежа 30-х годов, В. Э. Хазанова отмечает две черты, с нашей точки зрения весьма важные и для развития советского градостроительства в последующие десятилетия. 1. Накал “социального оптимизма” был столь высок, что никто из участников дискуссий не задумывался над тем, что произойдет, если вопреки предсказаниям существующие города со всем их “наследием капитализма” не будут сметены о лица земли и заменены тем или иным типом социалистических поселений, а останутся на своих местах. Пути их реальных преобразований к началу 30-х годов оставались совершенно неясными. 2. Восприятие участниками дискуссий своей собственной проектной деятельности было не совсем адекватным: “Они были уверены, что создают “схемы соцгорода” и “схемы соцрасселения”, буквалистски следуя тезисам теоретиков урбанизма и дезурбанизма. На самом деле они представили две концепции архитектурно-пространственных композиций. В одной из них доминировали объемы, в другой – пространство”1.

Два момента, зафиксировавшиеся в профессиональном сознании уже в 20-е годы: невнимание к изучению, пониманию и направлению в нужное русло особенностей жизни существующих реальных городов; эмоциональный в своей основе, статичный в своей конкретной завершенности образ будущего – проявили себя и в дальнейшем, когда, казалось бы, отношение к предшествующим градостроительным идеям было сверхкритичным.

Это странное состояние проектной ментальности можно проиллюстрировать на проблеме взаимоотношений города и промышленности. Всеобщее увлечение техникой будущего, уверенность в том, что в самые ближайшие годы все промышленные предприятия будут полностью обезврежены, делали как бы ненужными всякие исследования этой проблемы в рамках архитектурно-градостроительной деятельности. Соотношение “город–промышленность” воспринималось в большей степени как образно-композиционная задача, причем в первую очередь людьми, по роду своей деятельности призванными заниматься функциональными аспектами этой проблемы. Экономист С. Г. Струмилин писал в 1930 г.: “В социалистических городах решающее значение, конечно, приобретают те пункты повседневного общения, вокруг которых организуется коллективный труд. Здесь, казалось бы, только эти очаги коллективного труда и могут стать центрами тяготения в расселении данного коллектива. Рынок при организованном снабжении вообще и в общественном питании, в частности, обречен на неотвратимое угасание. Биржи и храмы в качестве центров человеческого общения и подавно не могут у нас иметь никакого будущего. А фабрики и заводы – эти вырастающие на смену старых храмин гигантские храмы современности – несомненно являются наиболее естественными центрами повседневного трудового общения в городах будущего”2.

Завод, по мысли Струмилина, должен быть помещен в центре социалистического города, а что касается “грохота, грязи, дыма и вредных испарений”, то “технически вовсе не представляется неразpeшимой или даже очень трудной задачей уловить их системой мощных вытяжных труб и пылесосов и дать им полезное применение. Нужно лишь в плановом порядке поставить эту задачу перед проектирующими организациями…”. Идея же оздоровления жизни трудящихся путем удаления заводов подальше от жилья, ограждения их какими-либо зелеными “завесами” – это “явно неприемлемая для нас интеллигентски слащавая маниловщина”.

Архитекторов, пытавшихся не в будущем, а уже сейчас попытаться решить эту проблему пусть несовершенными, но доступными средствами, разделяя производственную и жилую зоны, Струмилин критиковал за то, что они отвечают на вопрос “совсем не по-инженерски”, и поддерживал специалиста по транспорту академика В. Н. Образцова, который считал, что “При социалистическом строительстве не может быть такой промышленности, которая выпускает вредные газы (куда бы она их ни выпускала), которая бы заставляла рабочих работать во вредных условиях”.

Ни тот, ни другой подходы к решению проблемы, по сути, в равной степени не базировались на достоверном знании предмета, более того, необходимость таких знаний не была введена в систему профессиональных ценностей.

Практический результат не заставил себя ждать. История проектирования и строительства Магнитогорска, переноса города с левого берега реки, где он оказался в невыносимых условиях, на правый берег – самый крупный и потому наиболее известный пример градостроительных ошибок этого времени. Но и возведение правобережного Магнитогорска лишь весьма условно приближало градостроителей к решению проблемы. Вот выдержи из заключения эксперта проекта проф. Я. И. Некрасова: ”… преимущество правого берега перед левым для расселения на нем трудящихся Магнитогорска очевидны. Но было бы по меньшей мере неосторожно и недостаточно обоснованно заявлять, что эти преимущества стопроцентны; необходимо помнить, что:

1) по имеющимся и нашим, и заграничным данным лабораторно установленное 3-километровое расстояние от точек задымления и газации не обеспечивает полностью от проникновения дыма, копоти и газов на территорию правобережного города, особенно в дни штилевые, со слабыми ветрами, когда вентилирующее значение движения воздушных масс ничтожно; штиль и слабый ветер на высоте до 100 м не указывает еще на такое же состояние атмосферных слоев на больших высотах.

Следовательно, и высеивание, и вымывание дымового облака на город возможно;

2) микроветровой режим правого берега совершенно не изучен и возможен ряд неожиданностей, с которыми придется бороться”3.

Первые шаги в практическом строительстве показали, какое множество конкретных вопросов еще не имеет ответа. Блестящие проекты социалистических городов, казалось бы, всесторонне проштудированные архитектурной культурой авангарда, будучи в 30-е годы доведенными до “рабочего” состояния, воплощались и воспринимались не так, как задумывалось.

Первым проектом, поступившим на утверждение союзным правительством в феврале 1934 г. (в соответствии с изданным в 1933 г. Законом о планировке городов), был проект Большого Запорожья, разработанный в Гипрограде под руководством В. А. Веснина. Принцип планировки, диктовавшийся в ходе предыдущих проектных опытов борьбой со скученностью старых городов, теперь был воспринят как невероятная разреженность городской среды, вызвавшая легкий шок даже в правительстве, которое, судя по плановым наметкам второй пятилетки, утвержденным в том же году, трудно было упрекнуть в излишнем прагматизме. Созданная в СНК СССР специальная комиссия отметила, что площадь города, тянувшегося вдоль Днепра, охватывает территорию в 1,5 раза больше площади Москвы, а принятая плотность населения (11 человек на гектар) намного меньше, чем даже теоретически принимаемая при проектировании городов-садов за рубежом плотность в 60–70 человек на гектар4.

При реализации проекта сказались все больные места советской градостроительной практики. Сохранилось, например, свидетельство современника, описавшего обстановку в соцгороде Запорожья: низкое качество строительства, люди живут в домах, рассчитанных на обобществленные формы быта, но сама система общественного обслуживания не создана. Все бытовые процессы проходят непосредственно в комнатах, повсюду грязь, мусор и т. п5.

Лабораторные опыты по созданию нового города, такие, например, как конкурсные проекты туркменской столицы Чарджоу, остались на бумаге, а практическое проектирование, начатое в Гипрогоре, вынуждено было пойти другим путем. Проекты Нового Чарджоу, разработанные бригадами АРУ, САСС, ВОПРА и получившие широкую известность в 1930 г., давали различные интерпретации идеи линейного города, практически беспредельно развивающегося вдоль реки.

Более внимательное изучение на месте топографического, климатического, экономического и других факторов, проведенное Гипрогором, показало невозможность развития идеи линейного города в специфических условиях долины Амударьи, В районе, где, казалось бы, сама конфигурация его располагает к линейной планировке (лента оазиса шириной 12–20 км, ограниченная с юга пустыней), город пришлось запроектировать вдали от реки, прижимая его к краю пустыни. Причина заключалась в том, что русло Амударьи постоянно мигрировало, подмывая берега, не позволяя их использовать даже для пристаней, водозабора и спортивных сооружений. Река постоянно угрожала паводками, оставляя после себя пересыхающие протоки – рассадники малярии. Поэтому оздоровление города оказалось связанным не с приближением к реке, а с удалением от нее. Автором проекта (арх. Н. Б. Соколов) был сформулирован целый комплекс микроклиматических, экономических, социально-бытовых причин, заставивших его отойти от канонов “соцгорода”6. В результате анализа ситуации пришлось отказаться не только от ориентации города вдоль реки, но и от принципа поточности в организации города, разделить город на несколько самодостаточных “кустов”, организующих замкнутое, ограниченное пространство.

Если во второй половине 20-х годов представление о том, что город должен изучаться комплексно, с привлечением общественных, естественных и точных наук, существовало лишь на уровне общей идеи7, то практическое строительство, развернувшееся в начале 30-х гг., поставило перед необходимостью организации этой работы. Взгляд на город как на сложный комплекс был даже закреплен законодательно в постановлении ВЦИК и СНК РСФСР от 1 августа 1932?г., а затем ЦИК и CНK СССР от 27 июня 1933 г.: “Проекты планировки населенных мест должны составляться на основе полной увязки всех элементов производства, энергетики, транспорта, благоустройства, быта, гигиены, культуры в их взаимной между собой зависимости с учетом перспектив развития”8.

В первой половине 30-х годов, когда советская архитектура в целом переживала поворот к ретроспективизму и новый этап идеологизации своих задач, для градостроительства образовался короткий, длиной всего в несколько лет, период, когда старые идеологемы уходили в прошлое, а новые еще не вызрели в полной мере. Этот узкий “зазор”, тем не менее, оказался достаточно плодотворным. Именно эти несколько лет отмечены вдумчивым отношением к реальной ситуации каждого конкретного города, попытками разработать адекватный инструментарий для изучения его функционирования.

В это время много писали о том, что проектирование города должно идти “от натуры к чертежу”, необходим отказ от каких бы то ни было заранее изобретенных схем, по которым планировка города осуществляется, игнорируя экономические, климатические, территориальные и др. условия каждого города в отдельности9. Такой подход по мере возможности пытался внедрить в свои разработки Гипрогор, частично и Горстройпроект. Это было сложнейшей организационной задачей. На первых порах проектно-градостроительные работы практически полностью были сосредоточены в руках архитектора-планировщика. Он подменял собой весь комплекс специалистов. Постепенно к проектированию подключались экономисты, санитарные врачи, инженеры различных специальностей. Как правило, они не обладали специальной подготовкой, стремясь подчинить общее градостроительное решение частным инженерным вопросам10.

Постепенно в проектах планировок устанавливалась связь с техническими проектами городского оборудования, а затем и с земельно-хозяйственным устройством пригородных районов. С 1932 г. Гипрогор стал привлекать к своим работам научно-исследовательские институты, но, как правило, получал от них материалы, мало связанные с целями планировки городов. Однако крупные исследовательские работы по Баку и Южному берегу Крыма проводились уже по программам архитекторов, с обязательным их участием в обсуждении результатов11.

В том же 1932 г. Институт коммунальной санитарии Наркомздрава РСФСР приступил к проработке вопросов размещения предприятий в связи о планировкой города. Проводится классификация типов вредных выбросов промышленного характера и типов предприятий в городах, в том числе и только намечаемых к размещению, даются рекомендации по санитарным разрывам12.

Все это были лишь первые шаги, и теоретическое осмысление всего комплекса оснований для планировки города чаще всего не совпадало с практикой. Проектным организациям приходилось не только подменять плановые органы в разработке экономических гипотез развития городов, но часто и основной объем предпроектных изысканий проводить своими силами либо самостоятельно заказывая их другим организациям за счет сроков и средств, отпущенных только непосредственно на проектные работы13.

Такое “проглатывание” предпроектного цикла определялось всей уже сложившейся практикой градостроительного проектирования, ориентированного на форсированные темпы. Вместе с тем, объективная сложность и трудоемкость исследования города, отсутствие опыта, часто сказывались в недостаточно точной “нацеленности” материалов, росте их объемов до пределов физических возможностей считывания и усвоения. Так, например, генеральный проект планировки Харькова содержал 13 томов общим объемом более 4000?стр. текста и 250 чертежей. Генеральный проект Горького составил 200 чертежей и 1500 с. текста. Проектные материалы едва вмещались в 3-х тонный грузовик14.

Проект Челябинска содержал 1270 стр. текста, 147 чертежей и 14 макетов и т. д. Все это приводило к попыткам отказаться от “лишних” материалов, в первую очередь характеризующих различные аспекты жизни города – исторические справки, анализ существующей застройки, характер расселения, составление картограмм движения транспорта, планировка пригородной зоны и т. п.

В этом ряду нередко оказывались “лишними” и попытки проработать проблемы архитектурно-художественной организации города, определить наиболее выгодные в данной ситуации точки восприятия, силуэт застройки, зоны визуального влияния памятников и т. д. Во второй половине 30-х годов стало считаться, что архитектурный анализ территории города, составление специальных картограмм излишни, поскольку “грамотный архитектор в них не нуждается, а для широкого круга лиц они недостаточно понятны”14.

Проект Челябинска содержал 1270 стр. текста, 147 чертежей и 14 макетов и т. д. Все это приводило к попыткам отказаться от “лишних” материалов, в первую очередь характеризующих различные аспекты жизни города – исторические справки, анализ существующей застройки, характер расселения, составление картограмм движения транспорта, планировка пригородной зоны и т. п.

В этом ряду нередко оказывались “лишними” и попытки проработать проблемы архитектурно-художественной организации города, определить наиболее выгодные в данной ситуации точки восприятия, силуэт застройки, зоны визуального влияния памятников и т. д. Во второй половине 30-х годов стало считаться, что архитектурный анализ территории города, составление специальных картограмм излишни, поскольку “грамотный архитектор в них не нуждается, а для широкого круга лиц они недостаточно понятны”15.

Такая точка зрения на первый взгляд кажется странной, поскольку именно в этот период архитектурно-художественные аспекты формирования города выходят на первый план. Однако этот архитектуроцентризм, как известно, был особого свойства, выполняя, в первую очередь, роль инструмента для разъяснения народу социальных и политических идей.

Организация города на рациональных основаниях, понимаемая как взаимоувязанное решение всего комплекса социальных, инженерных, экономических, художественных задач, требовала огромной работы и длительного срока вызревания, требовала времени, которым не располагали те, кто реализовал свой проект “большого общества”. В своей знаменитой речи о пролетарской архитектуре, произнесенной 14 января 1932 г. А. В. Луначарский говорил: “…задача архитектуры заключается в том, чтобы утилитарные цели, функциональную часть плана как можно более гармонично и полно включать в замысел, который имеет идеологический характер”16.

Форма разъяснения идей социализма, которая складывалась в 30-е годы, была рассчитана не на сознание, а на эмоции, и не требовала слишком больших затрат сил и времени. Стремление создать однородную социальную целостность, своего рода самоорганизующуюся систему17 требовало формирования в массовом сознании упрощенного и одновременно целостного восприятия мира, оперирования прежде всего наглядно-чувственными ассоциациями, устойчивыми стереотипами, апелляциям не к личному, а к коллективному опыту18.

В градостроительстве социальные мифы постепенно обретали адекватное выражение, а в понятие социалистического города вкладывался теперь прежде всего архитектурно-композиционный смысл. Задача преобразования городов отходит на второй план и в условиях социалистического общества считается априори решенной. Один из авторов генплана Москвы В. Н. Семенов писал: “В социалистическом городе не должно оставаться старых дефектов. Но это требование негативного характера. Архитектура же социалистического города должна нести в себе положительное творческое начало. Это начало – в сложной композиции социалистического города. Проект города – это образ города не только в плоскости, но и в объемах”19.

Город в представлении архитекторов 30-х годов – это прежде всего образ, насыщенный идеологическим содержанием20, и, следовательно, достаточно безразличный к свойствам самого города, к его индивидуальности. Идеологические и политические стереотипы требовали столь же стереотипных архитектурно-градостроительных средств. И с этой точки зрения выращивание художественного своеобразия города, исходя из анализа конкретных условий, действительно оказывалось “излишним”.

Город как материал для выражения некой сверхидеи – именно такой смысл вкладывался во все рассуждения второй половины 30-х годов об архитектурном начале города или о градостроительном начале архитектуры (эти компоненты удивительно легко менялись местами) как преимуществе социалистической системы, в отличие от западной культуры, где “План города все более решительно подчиняется требованиям инженерного, а не архитектурно-художественного характера”21.

Социалистический город должны были отличать целостность, единство и всеохватность замыслов “от города в целом до последнего здания”, в отличие от капиталистического города, проект которого “только сумма отдельных архитектурных и технических проектов, не связанных между собой в одно органическое целое”. Нужна не безразличная “сетка” города, а крепкий композиционный “скелет”, и не просто скелет, а “законченный живой организм”22.

Если “Архитектурное единство города – это следствие той внутренней гармонии самой жизни, гармонии, возможной лишь в социалистическом обществе”23, то верно и обратное: композиционная гармония города – почти то же, что гармония самой жизни. Единство замысла города выражает высшую надличностную волю, всевидящий и всеохватный разум, заботящийся обо всем сразу, разумную организацию общества сверху до низу: ”… через единство в архитектуре столицы выражается идея государственной власти и государства как некой организованной системы”24*.
* Характерно, что при обилии публиковавшихся в это время материалов по генплану Москвы, его авторы нигде не персонифицировались, даже в профессиональной печати. Но генплан прочно связывался с эпитетом “сталинский”. Вернуться  в текст
Характерно, что при обилии публиковавшихся в это время материалов по генплану Москвы, его авторы нигде не персонифицировались, даже в профессиональной печати. Но генплан прочно связывался с эпитетом “сталинский”.

Архитектор в принятой системе смысловых координат становился воплотителем этой высшей воли, возводился в ранг “государственного деятеля” и также наделялся некими особыми качествами: “Может ли архитектор в работе над проектом планировки представить себе город в целом? Многие полагают, что архитектор не может и не должен задумывать всей объемной композиции города, считая это попыткой “объять необъятное”. Может ли человек определить архитектурный образ целого города? Доступно ли его восприятию что-либо большее, чем улица или территория жилого участка?.. На все эти вопросы следует ответить утвердительно”25.

Возрастающая метафоричность профессионального сознания, оперировавшего понятиями, плохо переводимыми. на язык практики, имела два противоположных оттенка смысла – позитивный и негативный. С одной стороны – безграничные возможности “создавать нe только отдельные клеточки архитектурного организма – отдельные здания, но и целостные ансамбли, ансамбли, которые открывают для архитектурного творчества бесконечно богатые и яркие перспективы”. С другой – постоянное недопонимание архитекторами своих задач: “наши архитекторы еще не умеют творчески использовать те колоссальные преимущества, какие даются им самими условиями проектирования и строительства в нашей стране”26. “Архитекторы еще не поняли” и “до сих пор нет ни одного полноценного ансамбля” – два рефрена, которые будут сопровождать градостроительную практику и в послевоенное десятилетие.

Те факторы современного города, которые работали на разрыв целостной композиции – промышленные и технические сооружения, особенности территории, – выключались из эстетической концепции города, становились как бы невидимыми. По отношение к ним, в лучшем случае, высказывались общие пожелания включить иx в строгую иерархию ансамблей, идущей по восходящей: от квартала, как “первичного ансамбля”, до ансамбля городов и населенных пунктов в системе расселения27. “Конечно, промрайон или любой иной территориально-строительный комплекс должен быть обработан как ансамбль и включен в общую систему города”.

Между “архитектурным” и “инженерным” способами организации города пролегала граница, которая, по представлениям тех лет, разделяла советскую и зарубежную архитектуру. Сознание исключительности своего пути приводило ко все более углублявшемуся изоляционизму и нежеланию солидаризироваться с западной культурой даже на базе научно-технического прогресса. В частности, проблема “город и промышленность” стала развиваться отнюдь не по пути “уловления вредных газов”, а по пути поиска “архитектурного лица советского завода”. Аргументация была не особенно логичной: на западных заводах поразительная чистота, но рабочий знает, что это лишь дополнительное средство эксплуатации. У нас же “рабочий-хозяин может требовать самого высокого качества архитектурного оформления места своей работы”28. Чистота в цехах пока еще не достигнута, но зато красиво оформлен вход на завод, и кое-где даже имеются фонтаны.

“Функциональный город” как понятие постепенно исчезает из теории и практики градостроительства. Четвертый Международный конгресс архитекторов, темой которого должен был стать именно “функциональный город” (СНК СССР утвердил было его созыв в Москве в ноябре 1931 г.), сначала переносится на осень 1932 г., затем на весну 1933 г., а затем вопрос о проведении конгресса вообще снимается. Между тем, проблемы рациональной организации города, естественно, никуда не исчезли, но их решение, не доработанное теоретически, не закрепленное организационно и законодательно, приняло случайный характер. Так, например, санитарные разрывы между предприятиями и жилыми районами повсеместно либо не предусматривались, поскольку считалось, что для временных поселков (на самом деле существовавших десятилетия) они не нужны, либо хаотично застраивались случайными сооружениями, превращались в свалки29.

Начинает меняться и тот образ “передовой науки”, который культивировался в стране в первые послереволюционные годы, а вместе с тем становится все более отрицательным отношение к выстроенной на рациональных основаниях базе знаний о городе, начавшей было формироваться.

Будущий идеолог “лысенковщины” И. И. Презент так выразил взгляд на науку, характерный для 20-х, рубежа 30-х годов: “Наука в действительности является одной из форм борьбы классов за свои интересы. Буржуазия, благодаря своей классово-эксплуататорской природе, не может расшифровать все виды своего классового оружия и вынуждена маскировать его защитным цветом бесклассовости”30. Тезис о классовой науке на первых порах был несовместим с национальной обособленностью и предполагал единство прогрессивной мировой науки. Образ “новой” науки, противопоставляемой “старой” буржуазной науке, был тесно связан о ожиданием близкого технологического чуда.

По мере изменения социальной и политической ситуации к середине 30-х годов все более несостоятельными оказывались надежды на уникальные возможности, открываемые социализмом перед наукой, благодаря которым жизнь впервые может быть устроена на строго научных основаниях. Буржуазной науке начинает противопоставляться наука советская, которой так же, как и искусству, предписывается акцентировать роль традиций. В науке же, как и в архитектуре, и в других областях культуры в это время идет пересмотр понятия “новаторства”. Все более явным становится противопоставление советской науки, носительницы прогрессивных мировых традиций и зарубежной науки, основанной на бездуховности различного рода технологических “новшеств”. Термин “буржуазная наука” приобретает, в конце концов, значение, прямо противоположное тому, которое вкладывалось в него на рубеже 20-х и З0-х годов. В конце 30-х – 40-е годы “буржуазность” означает прежде всего отклонение от традиций, распад и разложение культуры31.

Первый съезд советских архитекторов, состоявшийся в 1937 г. оказался вполне на уровне общих тенденций, осудив различные “новшества”, которые пытались ввести “лжеученые, орудовавшие на теоретическом фронте: Сакулин, Шелейховский, Дубрович, Кругликов и др.” Математические методы в градостроительстве, разработкой которых занимался Б. В. Сакулин с 20-х годов, были названы “чудовищной дребеденью”, так же как и “логарифмические и интегральные обоснования композиции городского плана” Г. В. Шелейховского. Все это, по словам К. С. Алабяна, было лишь “дымовой завесой”, прикрывающей ложные концепции. Главная же задача состояла в том, что “все живые творческие силы планировочного фронта должны овладеть принципом социалистического реализма”, что означало “идейную вооруженность, расширение политического кругозора и глубокое осознание социалистической действительности”32.

В середине 30-х годов сквозь нарастающую волну демагогических высказываний еще пробивались отдельные возражающие голоса. Так, в I935 г. возникла полемика между Г. В. Шелейховским и А. М. Мостаковым. Последний выступил в Архитектурной газете со статьей, где утверждал приоритет архитектурно-планировочной композиции перед всеми другими факторами формирования города. Возражая ему, Шелейховский писал: “Считается допустимым как некий главенствующий мотив и основание к принятию той или иной композиции городского плана, суждения о красоте так называемого (как это в ходу у некоторых планировщиков) “планировочного пятна”, как будто и впрямь прав т. Мостаков, что “законы психологического воздействия на зрителя одинаковы и для города в целом и для любого объемного сооружения”? Что это – сверхчувственность постижения зрителем города его плана или заботы о полноте эстетических переживаний стратонавтов, взору которых только и будет открываться эта целостность композиции города? Неужели жители советского города стали эстетами в такой мере, что готовы ежедневно по два раза затрачивать на переезд к месту работы до 1 часа времени ради “хорошо прорисованных” контуров города, в которых арх. Мостаков и те, что с ним, найдут то ли успокоительную “мягкость линий”, то ли “четкость рисунка”, то ли гармоничность “перекликающихся” и “хорошо звучащих” частей легко читающегося целого?”33 После съезда архитекторов 1937 г. и предъявления “лжеученым” политических обвинений различие точек зрения на проблему формирования города стало уже невозможным.

К началу страницы