Главная
Новости сайта
Анатомия профессии
Основные даты
Жилые дома
Общественные здания
Градостроительство
Архитектурные конкурсы
Недостоверные объекты
Карта Киева
Архив
Библиотека об Алешине
* Публикации
* Тематические блоги
* Журналы, газеты
* Видеоматериалы
Глоссарий
Книжная полка
Ссылки
Автора!
Гостевая книга
 
Поиск







Copyright © 2000—
Вадим Алешин
Публикации
Селим Хан-Магомедов
Архитектура советского авангарда

Книга вторая
Социальные проблемы

1. Цит. по кн.: Эйзенштейн в воспоминаниях современников. - М., 1974. - С. 394-395. Вернуться в текст
2. Советский экран. - 1974. - № 7. - С. 5. Вернуться в текст
3. Никулин Лев. Люди и странствия. Воспоминания и встречи. - М., 1962. - С. 71. Вернуться в текст
4. Чуковский Корней. Дневник // Новый мир.- 1991.- № 5. - С. 179. Вернуться в текст


Заключение

Выше уже неоднократно отмечалось, что советский архитектурный авангард органично сочетал в себе как бы два слоя экспериментов: формально-эстетический и социально-функциональный. Это предопределило и структуру данной монографии. Разумеется, деление творческих поисков архитекторов на формальные и социальные проблемы во многом условно. И все же по отношению к советской архитектуре, особенно на ранних этапах ее развития, когда социальные задачи ставились и решались целенаправленно, такое деление возможно.

Эпохальное (то, что отражает общий стиль эпохи) и социальное (то, что связано с конкретными социально-экономическими условиями в данной стране), сложно взаимодействуя между собой, отражают в конечном счете реальные процессы и имеют свою сферу проявления. Соотношение эпохального и социального в архитектуре советского авангарда, несмотря на радикальные эксперименты в обеих сферах, практически не нарушалось волевым вмешательством. Поэтому наш авангард, хотя и развивался в условиях коренных социально-экономических преобразований в конкретной стране, сохранял максимально тесную связь с общим ходом развития мировой архитектуры в области эпохальных стилеобразующих процессов. Можно сказать, что в архитектуре авангарда было естественное (ненарушенное) соотношение эпохального (общего для мировой архитектуры) и социального (отражающего социально-экономический строй в стране). Это, кстати, хорошо ощущали тогда и зарубежные архитекторы, которые через общие стилеобразующие процессы более четко воспринимали специфические именно для нашей страны социальные особенности архитектуры авангарда.

На следующем этапе развития советской архитектуры (как и культуры в целом), в годы так называемого соцреализма, или "сталинского ампира", было грубо нарушено нормальное соотношение эпохального и социального. Социально-политическое стали находить и в формально-стилистической сфере, что дало повод объявить выросший на базе авангарда "новый стиль" порождением буржуазной культуры, чуждым советской архитектуре. В результате в вопросах формообразования и стилеобразования мы сошли со столбовой дороги мировой архитектуры. Это особенно остро почувствовали работавшие в СССР иностранные архитекторы; почти все они покинули в 30-е годы нашу страну.

Эпохальные стилеобразующие процессы, которые связывали советский художественный авангард с общими процессами становления нового стиля, сопровождались в первой трети XX в. радикальным сломом как образных стереотипов, так и всей художественно-композиционной системы средств и приемов.

Можно говорить и о взрывном характере появления в первой трети XX в. плеяды исключительных по творческой смелости личностей в искусстве. Пожалуй, за последнее тысячелетие, а возможно и за две тысячи лет, в истории мировой художественной культуры было всего два таких периода: 1) итальянский Ренессанс и 2) авангард первой трети XX в.

В чем сходство этих периодов?

Во-первых, каждый из них знаменовал собой не чисто стилистический перелом в развитии искусства (как это было при переходе от романской архитектуры к готике или от барокко к классицизму), а затронул более глубокие формообразующие пласты, определил более решительный стилевой слом в системе художественно-композиционных средств и приемов выразительности и был рассчитан на более длительный срок влияния в будущем (включая ряд стилей).

Во-вторых, оба эти периода характеризуются тем, что радикальные формообразующие процессы, охватывающие всю сферу пространственных искусств (и даже шире), зарождаются в живописи.

В-третьих, оба периода ознаменованы появлением плеяды мастеров экстра-класса с раскованным отношением к проблемам формообразования, с ярко выраженным стилеобразующим талантом.

В-четвертых, ведущие мастера таких периодов - это, как правило, комплексные художники, работающие в разных областях художественного творчества и тем самым втягивающие всю сферу пространственных искусств в новый стиль, способствуя ускоренному перетеканию формообразующих идей и приемов из одной области творчества в другую.

В-пятых, у таких периодов есть свои внутренние этапы (ранний и высокий Ренессанс, ранний и зрелый авангард), хотя по отношению к авангарду эти внутренние этапы еще требуют уточнения, так как они не совпадают по времени в различных видах искусства.

В-шестых, мастера этих периодов влияют на последующие поколения художников не только через посредство следующих за ними стилей (или стилевых направлений), но и непосредственно, как творческие личности, связываясь с потомками через различные этапы и даже стили. Это можно хорошо проследить на примере Ренессанса. Такая же картина постепенно все более отчетливо вырисовывается и по отношению к авангарду, когда через постмодернизм молодежь вновь обращается к творчеству Райта и Ле Корбюзье, Мельникова и Леонидова.

Может, однако, возникнуть вопрос - равновелики ли в масштабах истории мирового искусства мастера Ренессанса и авангарда, не преувеличиваем ли мы роль последних? Разумеется, современникам всегда труднее осознать масштаб мастеров своего времени, чем оценить роль мастеров прошлого. Время все ставит на свои места. И сейчас, в конце XX в., становится все более очевидным, что первая треть XX в. в истории мирового искусства занимает особое место. Становится все очевиднее, что сравнить ее по радикальности стилеобразующих процессов можно лишь с периодом итальянского Ренессанса. Начинает осознаваться и равновеликость ведущих мастеров этих периодов. Это, в частности, проявляется в неослабевающем (и даже возрастающем) внимании к творцам авангарда, в том числе и к нашим отечественным мастерам: В. Кандинскому, К. Малевичу, В. Татлину, М. Ларионову, М. Шагалу, А. Филонову, А. Веснину, Н. Ладовскому, К. Мельникову, И. Леонидову, А. Родченко, Л. Лисицкому, Л. Поповой, М. Гинзбургу, В. и Г. Стенбергам, И. Голосову, А. Экстер, В. Степановой, Г. Клуцису и др.

Формообразующие и стилеобразующие поиски отечественных мастеров авангарда внесли огромный вклад в становление нового стиля. Это всегда будет привлекать внимание исследователей и художников различных стран к наследию нашего авангарда.

Не меньший интерес вызывают и социальные эксперименты мастеров советского архитектурного авангарда.

Если говорить в целом об отечественном авангарде, включая формальные и социальные проблемы, то можно отметить такую его особенность, как предельную для сферы творчества концептуализированность.

В изобразительном искусстве, например, условно можно выделить три уровня восприятия: сюжет, формально-эстетическое качество и формообразующая (и иная) концепция. Наш живописный авангард (где и зарождался стиль XX в.) воспринимался и воспринимается во всем мире прежде всего по третьему уровню (концептуальность), а два остальных нередко почти игнорируются. Так, Кандинский, Малевич и Татлин рассматриваются главным образом как концептуалисты, а тот факт, что это блестящие художники, часто отходит при оценке их вклада в искусство XX в. на второй план.

Не совсем ясно, почему такое произошло с оценкой творчества именно мастеров авангарда, но это произошло. Видимо, многое зависит от того, что в реальных формообразующих процессах центр тяжести развития искусства на этапе становления нового стиля действительно переместился в концептуальную область. А концепций (не только формальных, но и социальных) в первой трети XX в. было очень много именно в нашей стране. Это еще больше усилило ее роль как одного из лидеров в формировании нового стиля. Заряд был такой силы, что он не иссяк и до сих пор. В современном искусстве сохраняется тяга к концептуализму, что также поддерживает интерес к нашему насыщенному концептуализмом авангарду.

Но даже в этой общей концептуализированной тенденции социальные поиски советского авангарда воспринимаются как уникальное явление. Из всего социального концептуализма мировой архитектуры XX в. именно наш авангард был самым раскованным, предельно отважным в экспериментах. Он доводил общемировые проблемы (зародившиеся не только у нас и поэтому всех интересовавшие) до логического конца, до безрассудной смелости. На такой уровень радикализма в социальных экспериментах тогда (да и позже) никто не решался. Именно наша страна рискнула проверить на себе реальность вековой мечты человечества об обществе социальной справедливости. Это не может не вызывать уважения уже за сам эксперимент, вне зависимости от его реальных результатов.

Наш социальный эксперимент показал, что в широких масштабах альтруистические стимулы не действуют. Единственным мощным мотором развития цивилизации является частный, личный, индивидуальный интерес. Выключение этого "мотора" замедляет развитие производительных сил общества и провоцирует использование различных форм принуждения, т.е. ведет к отказу от демократии. Но, как показал опыт нашей страны, даже это не помогает.

Итак, в конце XX в. стало очевидным, что, кроме личного интереса, другие мотивы человеческого поведения не обладают такой же силой воздействия на развитие общества. Возможно, они когда-нибудь и обретут такую же силу, но, если это и случится, то, видимо, это будет не скоро.

И все же, несмотря на крах "реального социализма" трудно до конца поверить, что человечество так никогда и не найдет других стимулов развития, кроме частного интереса. И такие надежды характерны не только для людей XX в. Вся история цивилизации пронизана поисками замены материальных стимулов морально-этическими. Многим людям на протяжении всей истории хотелось верить, что можно путем воспитания создать "нового человека", который откажется от частного интереса в пользу общих интересов, и тогда будет, наконец, построено царство справедливости, равенства, мира и всеобщего братства людей. И сейчас многие продолжают верить, что крах коммунистической идеи в XX в. связан не с ее заведомой утопичностью, а с тем, что качество "человеческого материала" в наше время еще далеко не соответствует требованиям, предъявляемым этой идеей. Они убеждены, что коммунистическое общество - это высшая форма общественного развития, а люди, строящие его, должны обладать высшими моральными качествами, должны ставить общие интересы выше своих собственных. Они сожалеют, что в конце XX в. ни в одной стране нет людей, которые доросли бы до такого морального уровня строителей коммунистического общества. Основная ошибка классиков марксизма, считают некоторые приверженцы идеи коммунизма, состоит в том, что они не учли, что трансформация экономической системы и изменение производственных отношений сами по себе еще не достаточны, чтобы изменить сознание людей. И хотя за 70 лет в нашей стране и в других странах "реального социализма" так и не сформировался в массовом масштабе "новый человек", люди, готовые возлюбить ближнего как самого себя или бороться за полное социальное равенство, всегда были - как в жизни, так и в литературе - Христос, Алеша Карамазов, князь Мышкин, мать Тереза, Павел Корчагин и многие другие. В таких в общем-то разных людях видели прообраз человека будущего, ценя в них прежде всего отказ от личного в пользу общего.

Если это действительно так, если такие люди являются прообразом человека будущего и если когда-нибудь их будет большинство, то такой стимул, как частный интерес, может и отойти на второй план, и коммунизм станет возможным.

Но не исключена реальность и другой версии, согласно которой такие люди - не прообраз человека будущего, а определенный психологический тип человека, который существовал во все периоды истории. Такие люди, как правило, обладали большим моральным авторитетом, но они никогда не были большинством. Их всегда было очень мало, и их доля в общем количестве членов общества практически не изменялась. Они способствовали внедрению моральных ценностей во взаимоотношения между людьми, но основным стимулом развития цивилизации все же всегда оставался частный интерес.

Какая из двух изложенных выше версий о роли "нового человека" окажется верной, покажет история. В настоящее время важно учитывать, что всемирно-исторический эксперимент (в котором участвовала и архитектура авангарда) наша страна осуществляла не на задворках истории (как кажется некоторым), а пыталась проверить на практике многовековые чаяния человечества об обществе социальной справедливости. Эксперимент не увенчался успехом, так как обнаружилось, что стремление к уравнительному распределению и обязательному коллективизму неизбежно ведет к ущемлению личности, к утрате демократии. В то же время получившая наибольшее распространение модель рыночной организации общества хотя и предполагает развитие демократии, ведет к имущественной дифференциации и к сложности в вопросах социального равенства и социальной справедливости. Это провоцирует стремление разработать некую третью промежуточную модель организации общества, в которой были бы объединены привлекательные черты двух основных моделей (демократия и социальная справедливость) и устранены их отрицательные черты (отсутствие демократии и социальное неравенство). Эта промежуточная модель имеет много теоретических разновидностей, и судя по всему в третьем тысячелетии к ней будут неоднократно возвращаться, тщательно анализируя реальную практику осуществления двух основных моделей. При таком повороте событий в эволюции цивилизации опыт нашей страны является бесценным. Здесь не только наиболее полно была проверена ортодоксальная модель социализма, но и сама эта модель в ходе социально-экономического развития страны видоизменялась и трансформировалась, т.е. были проверены различные разновидности этой модели. В наиболее полном и развитом виде модель социализма осуществлялась в нашей стране в 20-е годы, когда она и была овеществлена в многочисленных проектах и постройках.

Именно архитектурно-проектная часть ортодоксальной модели социализма с наибольшей наглядностью выявила и даже усилила ее противоречивость. Заведомая теоретическая проектность идеи общества социальной справедливости (проектными были и все утопии) наложилась на профессиональную проектность архитектуры, что еще больше усилило общую тенденцию к принудительной организации жизни человека.

В 20-е годы считалось само собой разумеющимся, что строительство общества социальной справедливости (социализма, а затем и коммунизма) неизбежно предполагает регламентацию жизни человека, включая материальные и духовные потребности. Это казалось вполне естественным, так как было необходимо доставшийся в наследство от царской России "человеческий материал" ускоренно переделать и как-то приспособить к новому обществу, которое, так тогда считалось, впервые за многовековую историю цивилизации создавалось на научной основе.

Регламентация жизни человека в условиях социализма была поддержана проектными экспериментами архитекторов и сторонников производственного искусства (первых дизайнеров).

Собственно, архитектор, организуя предметно-пространственную среду, всегда в той или иной степени организовывал (и регламентировал) процессы жизнедеятельности. Что же было нового в использовании профессиональной проектности архитектуры в 20-е годы?

Жесткая пространственная организация жизнедеятельности человека в соответствии с конкретными функциональными процессами существовала и раньше. Она была характерна не только для заведомо подневольной сферы жизни (казармы, тюрьмы и т. д.), но и для общественной культурно-коммунальной сферы (школа, больница, театр и т.д.).

Показательно, что в культурно-коммунальной сфере человек без какого-либо психологического сопротивления и даже с желанием подчиняется предначертанной архитектором предметно-пространственной организации функциональных процессов (вокзал, кинотеатр, гостиница, магазин и т.д.). Более того, его раздражает плохо продуманная организация его жизнедеятельности в этой сфере. Можно сказать, что архитектору (и дизайнеру) отдано право жестко организовывать жизнедеятельность покупателя, клиента, больного, зрителя, пассажира и т. д.

Но в сфере быта вмешательство проектировщика, как выясняется, имеет свои пределы.

Архитектор тщательно проектирует структуру жилого района и квартала, планировку дома и квартиры, оборудование кухни и санузла. Все это воспринимается человеком как должное, но только до той черты, где архитектор начинает реконструировать быт. Тут сразу начинает искрить. Но где эта черта? Ведь, казалось бы, в XX в. архитекторы и дизайнеры своими проектами все и неоднократно изменили в предметно-пространственной организации быта. Так где же тот порог, переступать который проектировщик должен весьма осторожно, следуя лишь за изменениями в реальном быту, а не навязывая человеку умозрительные схемы и модели быта? Где эти вечные общечеловеческие потребности, которые сопротивляются любым волевым вмешательствам в сферу быта? Опыт нашей архитектуры 20-х годов дает возможность на конкретных примерах проанализировать и выявить те границы и пределы, за которыми проектность ощущает сопротивление "человеческого материала".

В отличие от ученого в социальных вопросах архитектор (и дизайнер) не ищет истину, а проектно реагирует на проблемную ситуацию. Если же он берет на себя не свойственную ему роль учителя жизни, то в подавляющем большинстве случаев это приводит к заведомо утопической проектности. В период авангарда архитекторы часто брали на себя эту роль, что нередко усугубляло утопичность и без того в достаточной степени утопичной ортодоксальной марксистской модели социализма.

Сейчас уже всем ясно, что наша страна в начале XX в. не была готова к переходу к ортодоксальной модели социализма. Но грандиозная по своим масштабам попытка перехода к социализму одним прыжком все же была осуществлена. Можно сказать, что все 20-е годы это был стремительный разбег перед отчаянным прыжком в социалистическую утопию. Но прыжок практически не состоялся, был только разбег, ибо в начале 30-х годов генеральная линия партии сделала резкий поворот с прежнего пути (была изменена официальная модель социализма), и разогнавшаяся перед прыжком поисковая архитектура на большой скорости, образно говоря, вылетела на обочину, а затем и в кювет.

Судить о действиях людей можно как по намерениям, так и по результатам. Вся история теоретической разработки проектного опредмечивания и внедрения в реальную жизнь концепции общества социальной справедливости полна прекрасных (чаще прекраснодушных) намерений и негативных результатов. Это важно иметь в виду и понимать, что намерения у архитекторов, разрабатывавших экспериментальные проекты, были действительно прекрасными, а о результатах они тогда не догадывались.

В связи с оценкой деятельности архитекторов, участвовавших в социальных экспериментах периода авангарда, хотелось бы еще раз остановиться на проблеме социального заказа и взаимосвязи архитектора с властью.

Нельзя преувеличивать, но не стоит и преуменьшать стихийной части социального заказа архитектуре, т.е. его формирования не только как части генеральной линии партии, но и под влиянием реальных процессов в реконструкции быта, внедрения в него элементов уравнительности и коллективизма как результата стремлений активной части рабочего класса и революционно настроенной молодежи. Это было; и история не может этого не учитывать, оценивая социальные эксперименты архитекторов.

Важнейшим субъектом идущего снизу социального заказа была молодежь, которая за три послереволюционных пятилетия видоизменялась по своему социально-психологическому типу, что влияло и на обращенный к архитектуре социальный заказ.

В начале 20-х годов социально активная молодежь- это участники революции и гражданской войны, которые противопоставляли себя той части молодежи, которая не приняла революцию или занимала нейтральную позицию.

На рубеже 20-30-х годов социально активной была молодежь, выросшая в годы советской власти. Она противопоставляла себя "мещанам" и нэпманам.

Поэтому и проблемы перестройки быта в начале и в конце 20-х годов стояли по-разному; по-иному подходили к бытовым коммунам и к домам-коммунам. Внимание постепенно перемещалось на детали нового быта. Фиксировались перемены, рассматривавшиеся как ростки новой жизни. В поле зрения попали такие стороны новой жизни, на которые в первые послереволюционные годы не обращали внимания. Это привело к детализации социального заказа архитектуре.

Важно отметить, что в среде этой социально активной молодежи, влиявшей на формирование социального заказа архитектуре, находились и студенты архитектурных факультетов, которые с огромным энтузиазмом (а отнюдь не по принуждению) разрабатывали проекты новых в социальном отношении поселений и зданий. Подобная социально-политическая активность студентов была характерна и для других вузов, где готовились кадры для сферы художественного творчества.

Например, ректор ГВЫРМа (Государственных высших режиссерских мастерских В. Э. Мейерхольда) И. Аксенов вспоминал позднее об учившейся там в 20-е годы молодежи как о "неистовой в своем стремлении учиться новому и в потребности ниспровергать старое в сектантской замкнутости своей гвырмовской непогрешимости". Эта молодежь напоминала "оборванную толпу, для которой не существовало запретных дверей на диспутах, звонков председателей... авторитетов прошлого.,. Все предшествующее признавалось эстетством и упадничеством, беспощадно предаваясь презрению, одновременно со всякими наркотиками до алкоголя включительно. Гвырмовское буйство отличалось особенно тем, что было совершенно трезвым, если можно назвать трезвым постоянное опьянение от сознания себя творцом новой эпохи в театре и участником открытия новой эпохи в жизни человечества"1.

В связи с соотношением - социальный заказ и художник (в том числе и архитектор) - важно иметь в виду характерную для 20-х годов особенность социально-политической ангажированности творца. Принципиальная разница 20-х и 30-х годов состоит в том, что в 20-е годы эта ангажированность добровольно выбиралась художником, а в 30-е годы она уже декларировалась как единственно возможная система взаимоотношений между художником и властью. В этом, в частности, различие между отношением к социальному заказу сторонников АСНОВА и ОСА (сознательный выбор) и многих членов ВОПРА (рассматривавших социальный заказ с позиций его обязательного принятия). Поэтому, критически оценивая многие результаты социальных поисков 20-х годов, надо уважать выбор сторонников авангарда и не сводить их деятельность к подчиненности спущенной сверху генеральной линии. Они искренне, увлеченно и максимально раскованно вели поиски в разработке новых в социальном отношении типов поселений и зданий. Отличительной чертой этих проектных разработок была ярко выраженная проблемность творческих поисков. Для развития архитектуры проблемные произведения всегда имеют большое значение вне зависимости от того - постройка это или проект. Проблемность придает особое качество архитектурному произведению, сообщает ему потенциальный заряд, часто делая его спорным, но всегда привлекая к нему внимание. Архитектура советского авангарда была пронизана проблемностью. При этом проблемы ставились крупномасштабно, остро и смело.

Одной из наиболее сложных была проблема нового типа жилища, тесно связанная с проблемой перестройки быта. В многочисленных проектах нового типа жилища (в том числе в поисковых и экспериментальных) ставились самые различные проблемы - социальные, функциональные, художественные, конструктивные. В рассматриваемый период советские архитекторы интенсивно разрабатывали фактически все основные проблемы нового типа жилища: новые объемно-пространственные решения дома, варианты сочетания жилых и коммунальных помещений, пространственные типы жилых ячеек, рациональная планировка и оборудование квартиры, новые типы одноквартирных, блокированных, секционных и односекционных домов, крупносборное и мобильное жилище и т. д.

Важно еще раз напомнить читателю, что в 20-е годы, когда пафос строительства общества социальной справедливости влиял на умонастроение и стремления широких слоев трудящихся, проблемы коренной перестройки быта казались неотделимыми от общих процессов социальной реконструкции страны. Так думали тогда не только революционно настроенные рабочие и выполнявшие их социальный заказ проектировщики, но и те деятели искусства, которые стремились своим творчеством способствовать созданию общества социальной справедливости.

Характерна в этом отношении позиция В. Маяковского, о котором Эсфирь Шуб писала: "Владимир Маяковский - поэт нашего поколения. Он - это мы. Наши мысли, наши революционные стремления"2. Вот что говорил Маяковский о перестройке быта и домах-коммунах в начале 1930 г., как свидетельствует Лев Никулин: "Помню хорошо, что в тот день он очень горячо, почти восторженно говорил о домах-коммунах, о новой форме быта, которая должна уничтожить в людях чувство собственника. В домах-коммунах, по мнению энтузиастов этого дела, зарождались новые отношения людей - заработанные членами коммуны деньги принадлежат им всем, расходуются ими по их потребностям. Владимир Владимирович говорил об этих опытах с каким-то страстным упрямством, точно споря с самим собой"3.

Вера в новое общество социальной справедливости не давала возможности многим представителям творческой интеллигенции увидеть элементы утопизма и казарменности быта в той ортодоксальной модели социализма, которая внедрялась в практику в первые годы советской власти. Им казалось, что казарменный коммунизм имеет отношение только к идеям социалистов-утопистов (например, Фурье), а не к тем опытам коренной перестройки быта, которые были связаны с бытовыми коммунами.

Показательно в этом смысле отношение К. Чуковского к роману Замятина "Мы", где в виде антиутопии была дана резко сатирическая картина "коммунистического общества" будущего, в котором человек поставлен в условия жесткой регламентации и всеобщего контроля. В 1923 г., прослушав роман "Мы" в чтении самого автора, К. Чуковский записывает в своем дневнике: "Роман Замятина "Мы" мне ненавистен. Надо быть скопцом, чтобы не видеть, какие корни в нынешнем социализме. Все язвительное, что Замятин говорит о будущем строе, - бьет по фурьеризму, который он ошибочно принимает за коммунизм"4. Так считали тогда многие.

Именно на это мне хотелось бы еще и еще раз обратить внимание читателя. Революционный пафос строительства общества социальной справедливости, который влиял и на архитектурный авангард, не был ложным. Он был искренним и имел под собой уходящую в глубь веков в муках выстраданную человечеством идею о справедливом обществе.

У многих граждан нашей страны веры в "светлое будущее" хватило не только на 20-е и 30-е годы, но и на послевоенное десятилетие, когда казалось, что только война помешала осуществлению мечты об обществе социальной справедливости.

Жили в коммунальных квартирах и бараках, но верили, что строят "светлое будущее". На крыльях мечты люди как бы воспаряли над скудными буднями, а архитектурные проекты на тему как "первой", так и "второй" утопии зримо оформляли, опредмечивали, овеществляли эту мечту. И многие действительно верили в нее. Вера в будущее светлое царство, для которого сейчас можно и пострадать, вообще в традициях российского психологического склада характера, что тоже нельзя не учитывать. Пожалуй, никакой другой народ не выдержал бы ожидания "светлого будущего" на протяжении трех поколений. К той части истории нашей страны, когда народ жил и работал, веря в "светлое будущее", нельзя относиться как к ущербному периоду. Эти десятилетия надо анализировать серьезно, учитывая и тот факт, что в области культуры наша страна внесла в XX в. огромный вклад в мировую культуру.

Искренняя вера народа (как бы цинично ни относились к этой вере власть предержащие) в "светлое будущее" и зажженные от этой веры удивительные по своим результатам поиски представителей творческих профессий - это наша история, это вклад нашего народа в мировую цивилизацию, содержащий непреходящие общечеловеческие ценности. Именно общечеловеческие, хотя мы сейчас и знаем, что многое в мечте о "светлом будущем" было миражем. Но одна из загадок мировой культуры состоит в том, что общечеловеческие ценности нередко оказывались упакованными в мечты на уровне миража. Таковы и все религии, где причудливо переплетены общечеловеческие ценности и миражи. Думаю, что в идее общества социальной справедливости были не только миражи, хотя они играли там значительную роль. Чтобы отделить в этой идее миражи от того, что является бесценным вкладом нашего народа в сложный и противоречивый опыт человеческой цивилизации, потребуется огромная работа исследователей и историков. Полный и объективный анализ этого опыта еще впереди, так как многие факты еще неизвестны, еще только начинают приоткрываться секретные архивы. Чтобы освоить, осмыслить и проанализировать новые для историков архивные материалы, потребуются десятилетия.

По-видимому, немало фактов и в истории советской архитектуры придется в будущем уточнять или переоценивать по мере введения в научный обиход новых материалов.

И все же никакие новые архивные материалы не смогут поколебать того важного места, которое занимает советский авангард в мировой архитектуре XX в. Уверен, что историки третьего тысячелетия, рассматривая творчество наших мастеров из "прекрасного далека", будут с уважением и восхищением оценивать тот великий всемирно-исторический эксперимент, который мы называем архитектурой советского авангарда.

К началу страницы
Содержание    9.5. Больницы  Принятые сокращения