Главная
Новости сайта
Анатомия профессии
Основные даты
Жилые дома
Общественные здания
Градостроительство
Архитектурные конкурсы
Недостоверные объекты
Карта Киева
Архив
Библиотека об Алешине
* Публикации
* Тематические блоги
* Журналы, газеты
* Видеоматериалы
Глоссарий
Книжная полка
Ссылки
Автора!
Гостевая книга
 
Поиск







Copyright © 2000—
Вадим Алешин
Публикации
Селим Хан-Магомедов
Архитектура советского авангарда

Книга вторая
Социальные проблемы

1. Чернышевский Н. Г. Указ. соч. - С. 325. Вернуться в текст
2. Там же. Вернуться в текст


Глава 1. Проблемы архитектуры и градостроительства в социальных утопиях

14. Утопии и социальные поиски советских архитекторов

Социальные утопии - это многовековой опыт человечества по разработке модели общества социальной справедливости. Это своеобразная лаборатория мысли людей, мечтавших освободить человечество от сопровождавшей его во все этапы истории социальной несправедливости. Марксизм как социальное учение родился в этой традиции. Социальные утопии были одним из источников марксизма, который, анализируя механизм социально-экономического переустройства общества, признал полезным многое из выработанного авторами социальных утопий и даже включил что-то из этого в свою модель социализма.

Но как утопические модели социализма, так и ортодоксальная марксисткая модель социализма до 1917 г. носили во многом умозрительный характер, не прошли проверку практикой социалистического строительства. Хотя некоторые модели социальных утопий и воплощались на практике ("коммунистические поселения"), такая практическая проверка теоретических построений не может считаться чистым социальным экспериментом, ибо социалистические общины функционировали в структуре капиталистического общества. Все эти общины существовали недолго и распадались в результате как внешних воздействий, так и внутренних противоречий. Авторы утопических моделей социализма и многие их сторонники видели причины неудач "коммунистических поселений" в том, что чуждое их идеям капиталистическое общество отторгало их. Они, сак правило, отказывались признавать недостатки самих утопических моделей социализма, не видели характерных для них серьезных противоречий, связанных, в первую очередь, с неучетом реальных потребностей и запросов человека (как материальных, так и социально-психологических). Но все эти споры и полемические сопоставления различных утопических моделей социализма носили в основном теоретический характер. Нужен был широкий практический эксперимент, поставленный в условиях, когда отсутствует враждебное окружение.

Во многом умозрительной была и ортодоксальная марксисткая модель социализма. И хотя считалось, что эта модель опирается на основательную научную базу, она была менее детально разработана, чем утопические модели, из которых она заимствовала целый ряд оказавшихся впоследствии спорными идей (отказ от крупных городов, отмирание семьи, замена специализированного труда частой сменой видов работ, создание трудовых армий и т.д.). Это было вполне естественно. Любая чисто теоретическая модель социального переустройства общества не может не иметь в своей структуре и сугубо утопических элементов, нереальность которых может быть обнаружена лишь в ходе практической проверки такой модели.

Первой такой проверкой ортодоксальной марксистской модели социализма и стал послереволюционный этап развития нашей страны. Это, как уже отмечалось, был всемирно-исторический эксперимент. Причем отсутствие многих конкретных деталей в теоретической марксистской модели социализма привело к тому, что нередко эти "недостающие" детали заимствовали из различных социальных утопий. Особенно это было характерно для социальных поисков в области архитектуры и связанных с ними градостроительных и социальных концепций. В ходе этого эксперимента были не только проверены на практике многие выдвинутые ранее модели организации жизни нового общества, но и разработаны (с различной степенью детализации) новые модели.

В результате наши 20-е годы стали огромной лабораторией по проверке различных моделей социализма. Принципиальным отличием от всех предыдущих социальных экспериментов было то, что эксперимент в нашей стране впервые в мировой истории проводился в условиях коренных социально-экономических преобразований в обществе в целом. Поэтому проверка тех или иных элементов модели социализма на реальность была более основательной, чем в локальных экспериментах прошлого. Это позволило выявить утопические элементы и в ортодоксальной марксистской модели социализма.

В первые 15 лет после Октябрьской революции в нашей стране в практику внедрялись последовательно как минимум три модели социализма (военный коммунизм, нэп, быстрое усиление командно-административной системы), причем эти модели нередко причудливо переплетались между собой. Концепции же в области архитектуры нередко продолжали разрабатываться и внедряться в практику и тогда, когда та модель социализма, на базе которой совершались в стране социально-экономические преобразования, уже уходила в прошлое.

Все это создавало много сложностей в социальных экспериментах в области архитектуры. И хотя, казалось бы, эти эксперименты проводились в условиях формирования нового общества, быстрое изменение и уточнение общей модели социализма не давало возможности архитекторам ставить на практике чистые эксперименты, особенно в области социалистического расселения и переустройства быта.

Во всяком случае рано еще ставить точку в оценке социальных экспериментов советских архитекторов 20-х годов. Этот богатейший опыт творческих поисков таит в себе огромное количество достижений, находок, противоречий и заблуждений, которые необходимо тщательно проанализировать.

Надо спокойно, отбросив эмоции, воспринимать социальные эксперименты 20-х годов, видя в них не столько "ошибки" и "извращения", сколько столкновение идеальной модели социализма, восторженно воспринятой тогда революционными массами, с реальной Действительностью.

Если так оценивать опыт социальных поисков советских архитекторов в 20-е годы, то можно с уверенностью предсказать, что еще не раз по мере развития современной цивилизации исследователи, теоретики и архитекторы будут обращаться к этому богатейшему опыту, видя в нем источник идей и предостережение предков.

Задача исследователей с максимальной тщательностью выявить, сохранить и ввести в научный и творческий обиход все материалы, связанные с этими экспериментами, учитывая, что этот уникальный опыт никогда больше не повторится в истории человечества в таком масштабе.

Социальные утопии были так подробно рассмотрены выше, во-первых, потому, что из них было многое заимствовано в социальных поисках советских архитекторов 20-х годов, а во-вторых, потому, что есть все основания рассматривать наши эксперименты в этом общем имеющем многовековые традиции процессе социального проектирования. Социальное перспективное прогнозирование, включающее переустройство образа жизни и регламентацию жизнедеятельности, всегда содержит в себе элементы утопии. И чем детальнее социальный проект, тем более он утопичен. И уж тем более много было утопичного в такой детально-проектной сфере, как архитектура.

Следовательно, проектность прогноза всегда несет в себе элементы регламентации жизнедеятельности, а регламентация, как правило, повышает долю утопичности проекта. Все это так. И все же надо учитывать и общий социальный пафос проектности советского архитектурного авангарда. Не потешаться над наивностью многих социальных экспериментов, а видеть духовный уровень заблуждений и высокую пробу "ошибок". Рассматривая многое в социальных поисках сторонников советского архитектурного авангарда в общем ряду утопий XVI-XIX вв., хотелось показать читателю, в сообществе каких выдающихся деятелей прошлого, болевших за социальную справедливость, "ошибались" наши архитекторы. Думаю, в такой компании не стыдно и "ошибиться".

И еще об одной проблеме, связанной с прогнозированием (и проектированием) общества будущего- о проблеме "нового человека".

Начиная с первых социальных утопий, структура образа и стиля жизни в будущем обществе выводилась не столько из анализа и учета реальных потребностей и запросов человека (современника автора данной утопии), сколько из умозрительного представления об идеальном обществе социальной справедливости, где будет жить новый человек. Авторы социальных утопий полагали, что этого нового человека необходимо формировать. Поэтому считалось, что поведение нового человека в обществе будущего нельзя соизмерять с запросами современного человека.

"Новый человек" должен быть коллективистом, он должен полностью отрешиться от личных интересов в пользу общественных, он должен иметь потребность в труде и трудиться радостно, выполняя любую работу, которую ему поручат, и т. д. Эта легенда, этот миф о "новом человеке" прошел через многие века, конкретизируясь в социальных утопиях. Повлиял он и на ортодоксальную марксистскую модель социализма.

В 20-е годы в нашей стране была сделана попытка претворить в реальную действительность этот основанный на многовековой мечте миф о "новом человеке". Причем в условиях всеобщего энтузиазма и революционного подъема в первые годы советской власти многим казалось, что буквально на глазах в массовом масштабе рождается "новый человек" - коллективист, абсолютно бескорыстный, рвущийся к любому труду, отвергающий всякий бытовой комфорт как пережиток мелкобуржуазного мещанства, согласный на аскетический образ жизни и полностью ориентированный на общественные интересы. И это был не просто миф. Такие люди действительно были, и их было не так уж мало. Они рассматривали себя как авангард нового общества, считая, что образ и стиль их жизни и мышления вскоре станут всеобщими. Этот революционный авангард и формулировал тогда тот социальный заказ архитекторам, на базе которого и разрабатывались поисковые проекты социалистического расселения и новых типов жилых и общественных зданий.

Но история свидетельствует, что основанная на революционном энтузиазме модель "нового человека", на которую как бы примерялась поисковая архитектура, так и осталась моделью. Революционный пафос постепенно иссякал, наступали трудные будни, и постепенно выяснялось, что у человека, во всяком случае у большинства советских людей, остались все те же общечеловеческие интересы и запросы, которые определяли и в прошлом стремления людей. Выяснилось, что создавать общество социальной справедливости следовало, учитывая прежде всего эти, никуда не исчезнувшие потребности. Мечта о "новом человеке" отодвинулась в далекое будущее. Она не исчезла; к модели нового человека" еще долго продолжали примеривать перспективные проекты. И лишь в конце XX в. сама идея "нового человека" была поставлена под сомнение. Стало очевидным, что общество социальной справедливости надо отроить не для умозрительно сконструированного "нового человека", а для того реального человека, который многие века и тысячелетия создавал цивилизацию.

И все же советский эксперимент претворения в жизнь ортодоксальной марксистской модели социализма, ориентированной на "нового человека", едва ли может рассматриваться как основание для окончательной оценки этой модели. Уж в очень неблагоприятных условиях был поставлен этот эксперимент. Все это не дает оснований полностью отвергать саму идею "нового человека", пронесенную через века. А что, если не зря так долго лелеяли мечту о "новом человеке" лучшие умы человечества? Что, если наша эпоха еще в принципе не созрела для массового появления людей, для которых труд действительно является потребностью, а не только средством обеспечить себе и своим близким условия жизни? Если этот миф о "новом человеке" когда-нибудь и претворится в действительность, то, вероятно, это произойдет нескоро, может быть, через века. Мы этого не увидим. Но потомки наши из светлого далека всегда будут с пристальным интересом присматриваться к тем поискам модели общества социальной справедливости, которые прошли через всю многовековую историю человеческой цивилизации. И можно не сомневаться, что поисковые проекты советского архитектурного авангарда будут занимать в этом всемирно-историческом опыте далеко не последнее место.

Архитекторы (как и многие наши соотечественники) в послереволюционные годы восприняли идею социализма и коммунизма как выстраданную человечеством мечту о социальной справедливости. Тогда казалось, что наконец появились реальные возможности осуществить эту мечту, так как все многовековые преграды вроде бы рухнули. Воодушевление было всеобщим, и новое требовало предметно-пространственного оформления. Модель общества социальной справедливости требовала проектной конкретизации. В этих условиях на первый план выдвинулись архитекторы и дизайнеры. Можно сказать, что проектировщики буквально захлебнулись от раскрывшихся перед ними перспектив. В поисковых разработках новых в социальном отношении поселений и зданий не существовало никаких ограничений. Наоборот, социально-экономические процессы в стране и требования революционно настроенных масс (социальный заказ) опережали самые смелые мечты архитекторов.

Это было сначала. Но затем, получив первоначальный импульс в виде социального заказа, архитектура приобрела такую мощную внутреннюю проектно-поисковую инерцию, какой, пожалуй, не было никогда в истории цивилизации (если говорить о социальных поисках архитекторов). Социальные проектные эксперименты нарастали, как снежный ком, с того момента, когда в архитектуре образовалась критическая масса поисковых идей и пошла цепная реакция.

Сама по себе идея социальной справедливости вдохновляла в 20-е годы проектные поиски. Что мы потом сделали в нашей стране с этой общечеловеческой идеей - это уже, как говорится, другой разговор. Пионеры советской архитектуры об этом не знали и знать не могли. Они воспринимали эту идею в чистом идеальном виде. Им и в дурном сне не могло присниться, во что выльется впоследствии в условиях командно-административной системы эта выстраданная человечеством идея. Они-то действительно были воодушевлены великой идеей.

Думаю, что наши коллеги-архитекторы 20-х годов были не глупее нас с вами и уж, во всяком случае, не менее нравственны. Просто они были людьми своего времени, иного исторического опыта. Анализируя их проектные поиски важно видеть логику их слабостей и заблуждений, ибо такое понимание в наших собственных интересах. В нашей пропагандистской литературе и в докладах на очень высоком уровне часто приводилась цитата из книги Н. Чернышевского "Что делать?". В ней говорилось, что "будущее светло и прекрасно. Любите его..., стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее, сколько можете перенести"1.

Однако, зная почти наизусть эту цитату, мы, как правило, забываем, из какого контекста книги Чернышевского она взята. Это все из того же "четвертого сна Веры Павловны". Слова эти Чернышевский вложил в уста представительницы ("старшая сестра") общества будущего, которая, завершив ознакомление Веры Павловны с обществом социальной утопии, говорит ей:

"То, что мы показали тебе, нескоро будет в полном своем развитии, какое видела теперь ты. Сменится много поколений прежде, чем вполне осуществится то, что ты предощущаешь... по крайней мере ты видела его, ты знаешь будущее. Оно светло, оно прекрасно. Говори же всем: вот что в будущем. ...Настолько будет светла и добра, богата радостью и наслаждением ваша жизнь, насколько вы успеете перенести в нее из будущего. Стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее все, что можете перенести"2.

Призыв был услышан. И когда после Октябрьской революции встала реальная задача строительства нового общества, стремление "перенести" в настоящее из светлого будущего как можно больше стало почти всеобщим. То, что необходимо "перенести" в сегодняшний день все, что возможно, из будущего, не вызывало тогда сомнения. Не совсем ясно было, что же именно переносить. Кое-что было конкретизировано по поводу общества будущего в трудах классиков марксизма. Все это было быстро освоено и взято на вооружение. Но этого оказалось очень мало, не хватало огромного количества деталей в той модели будущего общества, которая была лишь общим контуром намечена классиками марксизма. И эти детали искали и находили в социальных утопиях и "переносили" их в послереволюционную действительность Советской России.

Переносили, как правило, не замечая, что почти во всех основанных на коллективистско-уравнительных идеях социальных утопиях (а косвенно и в ортодоксальной марксистской концепции социализма) были заложены предпосылки формирования особого социального слоя надзирателей-распределителей, не подконтрольных массам, а осуществляющих волю некоего стоящего над обществом "государства" и даже "верховного правителя". Ведь кто-то должен был оценивать и следить за тем, чтобы человек получал по труду в условиях внеэкономического распределения, и определять меру "разумного" потребления. Необходимость выделения социального слоя надзирателей-распределителей в условиях отсутствия естественного рыночного механизма создавала условия для формирования в сфере управления и распределения бесконтрольной административно-командной системы и ее быстрой эволюции к тоталитаризму, к культу личности "верховного правителя"- вождя (стержнем этой системы в нашей стране и стала коммунистическая партия, присвоившая себе властные функции и ставшая некоей непредусмотренной структурой демократического общества, "четвертой властью", подмявшей под себя три традиционные силы- законодательную, исполнительную и судебную).

Эту тенденцию пророчески великолепно уловили и отразили в антиутопии "Мы" Е. Замятин (1920), а затем в повести "Котлован" и романе "Чевенгур" А. Платонов.

Но в условиях всеобщего энтузиазма в работе по построению нового социалистического общества мало кто в 20-е годы понимал зловещий смысл этой тенденции, омертвившей впоследствии светлые идеалы общества социальной справедливости. А именно эти идеалы, овладевшие в те годы активной частью строителей нового общества, легли в основу социального заказа, вдохновившего архитекторов на разработку новых в социальном отношении типов поселений, жилых и общественных зданий, на проектные социально-типологические эксперименты.

К началу страницы
Содержание    1.13. Социальные утопии в России  2.1. Проблемы социалистического расселения