Главная
Новости сайта
Анатомия профессии
Основные даты
Жилые дома
Общественные здания
Градостроительство
Архитектурные конкурсы
Недостоверные объекты
Карта Киева
Архив
Библиотека об Алешине
* Публикации
* Тематические блоги
* Журналы, газеты
* Видеоматериалы
Глоссарий
Книжная полка
Ссылки
Автора!
Гостевая книга
 
Поиск







Copyright © 2000—
Вадим Алешин
Публикации
Селим Хан-Магомедов
Архитектура советского авангарда

Книга вторая
Социальные проблемы

1. Плеханов Г. В. Избранные философские произведения в пяти томах. - М., 1956. - Т.2. - С. 248. Вернуться в текст
2. Стендаль. Собр. соч. в 15 томах. - M., 1959. Вернуться в текст


От автора

Социальные эксперименты советских архитекторов 20-х годов представляют не меньший интерес, чем их формально-эстетические поиски и находки. Они входят составной частью в то огромное по объему нереализованное наследие, многое из которого еще предстоит ввести в творческий и научный обиход. Но если сейчас всем очевидно, что стиле- и формообразующие заготовки архитектуры советского авангарда содержат творческие потенции, которые в качестве импульсов могут быть использованы для развития и совершенствования художественно-композиционной системы средств и приемов выразительности современного стиля, то социально-типологические разработки тех лет находятся в более сложном отношении с действительностью.

По поводу социально-типологических экспериментов 20-х годов (прежде всего по проблемам социалистического расселения и перестройки быта) существуют различные точки зрения. Крайние из них- это, с одной стороны, признание поисковых проектов творческим предвидением нового общества, а с другой - оценка этих проектов как заведомо ошибочных и не связанных не только с будущим, но и с социальным заказом своего времени.

А между тем мы имеем огромный, еще недостаточно изученный массив поисковых проектов. В них не только провозглашались идеи предметно-пространственной и объемно-планировочной организации жизни нового общества, но и на высоком профессиональном уровне были разработаны конкретные принципиально новые в социальном отношении типы поселений, жилых и общественных зданий, в которых, как тогда считалось, и должна была протекать жизнь нового общества.

Возникает естественный вопрос: если многие из этих экспериментальных проектов (в том числе и осуществленные) мы сейчас с очевидностью относим к заведомо неперспективным, то как могло произойти массовое увлечение советских архитекторов их разработкой в 20-е годы? Что это было - всеобщее профессиональное заблуждение наших архитекторов, так сказать, факт биографии только советской архитектуры или все-таки архитекторы выполняли в те годы социальный заказ нового общества, которое само находилось в процессе бурного развития и интенсивных поисков модели социализма?

Анализ поисковых проектов с учетом проблемной социально-психологической ситуации 20-х годов показывает, что архитекторы не могут и не должны брать на себя единичную ответственность за концептуально-содержательную сторону своих проектных экспериментов. Во многом (а нередко и в подавляющем большинстве) сама общая функционально-типологическая направленность проектных поисков была вызвана или конкретным социальным заказом, или провоцировалась социально-психологическим климатом той эпохи.

Мощный импульс радикальным проектным экспериментам был дан в самые первые годы советской власти, когда в условиях военного коммунизма была сделана попытка внедрить в жизнь ортодоксальную модель социализма. Эта модель была затем резко трансформирована в годы нэпа, который, однако, воспринимался тогда многими как "временное отступление", а ортодоксальная модель продолжала рассматриваться как путеводная звезда, вынужденно отодвинувшаяся в будущее, для которого необходимо разрабатывать проектные заготовки. В конце 20-х годов отказ от нэпа был воспринят многими как возврат к ортодоксальной модели социализма, что вызвало на рубеже 20- 30-х годов новую (и последнюю) волну интенсивных функционально-типологических экспериментов.

Эти проектные эксперименты велись в ситуации массового энтузиазма, охватившего строителей "первого в мире социалистического государства" в годы первой пятилетки. Энтузиазм в те годы был действительно всеобщим. Он особенно захватил рабочую и учащуюся молодежь, которая видела в стремительно сооружавшихся промышленных гигантах реальные ростки социализма. Строители нового общества, завороженные официальными сводками о небывалых темпах развития экономики страны, готовы были на временные (как тогда казалось) жертвы во имя светлого будущего. Всеобщий энтузиазм в годы первой пятилетки - это не выдумка пропагандистов и журналистов. Все это действительно было. Да, к середине 30-х годов энтузиазм стал выдыхаться, но на рубеже 20-30-х годов волна этого энтузиазма была столь высокой, что ее было "видно" и в других странах. Строить социализм к нам ехали тогда зарубежные энтузиасты, в том числе архитекторы (Э. Май, X. Майер и др.), которые с увлечением проектировали соцгорода при строящихся промышленных гигантах.

Вот в таких социально-психологических условиях вели проектные эксперименты наши архитекторы даже и на завершающей стадии развития советского архитектурного авангарда.

Разумеется, социальный заказ архитектуре, который влиял на поисковое проектирование, шел в 20-е годы не от подавляющего большинства населения, а от революционного авангарда, возглавившего коренное переустройство общества. Но именно эти социальные слои задавали тогда тон общественной жизни, от них зависел дух эпохи, они определяли преобладающие настроения. О такой ситуации Г. Плеханов писал: "Когда мы говорим, что данное произведение вполне верно духу, например, эпохи Возрождения, то это значит, что оно совершенно соответствует преобладавшему в то время настроению тех классов, которые задавали тон общественной жизни"1.

В 20-е годы тон общественной жизни задавали политические деятели, опиравшиеся на рабочих и беднейшие слои крестьянства, которые в конкретных социально-психологических условиях того этапа поддержали коллективистские и уравнительные тенденции ортодоксальной модели социализма, что и отразилось на конкретизации социального заказа архитектуре. Больше того, именно эти социальные слои, опережая теоретические и проектные разработки архитекторов, создавали уже с самых первых лет советской власти многочисленные бытовые (в городах) и сельскохозяйственные коммуны, в том числе и с полным обобществлением быта. Эта коллективистско-уравнительная тенденция в реконструкции быта была поддержана в годы военного коммунизма руководителями и виднейшими деятелями большевистской партии (В. Лениным, Л. Троцким и другими), что нашло отражение и в ряде партийных документов первых лет советской власти.

В настоящее время в перспективе лет, оценивая в целом социально-типологические эксперименты 20-х годов, мы видим, что многое в них имеет качества утопий. И это не случайно. Сама ортодоксальная модель социализма, как выяснилось сейчас, в конце XX в., содержала в себе утопические элементы (это относится и к некоторым конкретным высказываниям К. Маркса, Ф. Энгельса и В. Ленина). Но в 20-е годы о нереальности ( или утопизме) тех или иных положений ортодоксальной марксистской модели социализма не было известно, да и не могло быть известно, так как выявилось это много позднее, уже в наши дни, когда стали подводить итоги функционирования в разных странах реального социализма. Причем нельзя забывать, что именно наша страна, игравшая роль первопроходца во всемирно-историческом процессе формирования нового социалистического общества, как бы поставила эксперимент на себе, проверяя жизнеспособность тех или иных положений ортодоксальной модели социализма. Только реальная практика могла помочь уточнению или изменению теоретической модели. Как известно, В. Ленин уже в начале 20-х годов резко повернул руль социально-экономического развития страны, осознав, что энергично вводившаяся в жизнь в годы военного коммунизма ортодоксальная модель социализма ведет страну в тупик. Требовалось время, чтобы глубоко осмыслить, что же именно в этой ортодоксальной теоретической модели в принципе не выдерживает соприкосновения с реальной практикой, а что вошло в противоречие лишь с конкретной ситуацией в Советской России тех лет.

Важно учитывать также и то обстоятельство, что сами классики марксизма очень скупо формулировали конкретные черты будущего общества, считая, что этого делать нельзя, так как многое в развитии социализма трудно предусмотреть заранее. Но, разрабатывая поисковые архитектурные проекты, невозможно было опираться лишь на общие представления о социализме. Архитектурный проект, особенно детально разработанный, требует конкретизации не только общих социально-экономических структур, но и детального знания о социально-функциональных процессах быта. В 20-е годы отсутствовавшая в работах классиков марксизма конкретизация и детализация жизни будущего общества при разработке поисковых проектов в значительной степени дополнялась использованием тех или иных предложений из работ авторов социальных утопий, интерес к которым переживал в те годы своеобразный бум.

Характерное для социальных утопий подчеркивание роли в структуре отношений в будущем обществе коллективистских и уравнительных тенденций во многом оказалось созвучным с преобладавшим психологическим умонастроением тех социальных слоев, которые были наиболее активными сторонниками советской власти в первые послереволюционные годы. Из психологического умонастроения, сформировавшегося в условиях революции и гражданской войны, коллективистская тенденция фактически стала в 20-е годы частью мировоззрения.

Коллективизм во взаимоотношениях людей превратился в 20-е годы в одну из сильнейших составляющих стиля и образа жизни трудовых слоев населения. Коллективистские настроения во многом определили тогда дух времени, что резко изменило направленность функционально-типологических поисков в области архитектуры. Нереализованное наследие советского архитектурного авангарда в этой области - это великий социальный эксперимент в сфере перестройки быта, эксперимент во многом утопический, но тесно связанный с настроением эпохи и опиравшийся на конкретный социальный заказ.

Функционально-типологические и социально-психологические эксперименты советских архитекторов разворачивались в 20-е годы в условиях атмосферы творческого поиска и смелого дерзания. Можно сказать, что во всемирно-историческом масштабе совокупность идей и проектов, связанных с разработкой предметно-пространственной среды для прогнозируемого общества будущего, занимает важное место и в ряду социальных утопий, как бы венчая поиски конкретизации (в том числе "опредмечивания") идущей из глубины веков идеи социализма. В этих проектах оказались причудливо переплетенными идеи утопической и ортодоксальной марксистской моделей социализма.

Конечно, многое из теоретических и проектных идей архитектурного авангарда представляется нам сегодня как наивное и даже вульгарно-социологическое. Жизнь оказалась сложнее. Коллективистские и уравнительные тенденции, лежащие в основе большинства поисковых проектов 20-х годов, мы воспринимаем сейчас как слишком жесткие, не отвечающие потребностям человека. Однако почему же тогда до сих пор привлекает такое пристальное внимание не только в нашей стране, но и во всем мире этот социальный эксперимент советского архитектурного авангарда? Только ли любопытство двигает интересующимися этой частью нашего нереализованного наследия?

Разумеется, элементарное любопытство играет свою роль. Но не оно главное.

Во-первых, большинство серьезных исследователей рассматривают поисковые эксперименты 20-х годов не как проектные заготовки для будущего общества, а как представления людей того этапа об этом будущем. Архитектура советского авангарда совпадает по времени с наиболее интенсивными процессами формирования "первого в мире социалистического общества". Первопроходцы навсегда остаются первыми. В этом уникальность нашего опыта построения социалистического общества со всеми его достижениями, противоречиями, недостатками и даже извращениями. Этот опыт и его уроки всегда будут учитываться теми, кто будет разрабатывать свою модель общества социальной справедливости. Поучительность первого опыта социалистической перестройки быта состоит и в том, что эксперимент был доведен до проектной (архитектурной и дизайнерской) проработки и даже до реализации на практике ряда проектов (дома-коммуны и т. д.). В этом его огромная ценность. Человечество всегда будет изучать первый опыт общемирового процесса реального строительства социализма и тщательно анализировать этап 20-х годов в нашей стране, этап бурного социально-типологического экспериментирования, через который прошла идея общества социальной справедливости на заре своей реализации.

Во-вторых, несмотря на критическое отношение в настоящее время ко многим формулировками теоретических деклараций и к проектам, в которых нашли отражение коллективистские и уравнительные тенденции, важно видеть в этих тенденциях и отражение реальных условий первых послереволюционных лет. Революция и гражданская война, противостояние различных классов и социальных слоев в процессе социально-экономического переустройства общества послужили психологической почвой ужесточения коллективистских и уравнительных тенденций, повлиявших и на общий климат той революционной эпохи. Но влияние это не ограничивается только 20-ми годами. Коллективистские формы во взаимоотношении людей так энергично были внедрены тогда в реальную жизнь страны, что они стали фактически неотъемлемой частью образа жизни советских людей и в дальнейшем, и до сих пор многое определяют в стиле поведения человека на производстве, в общественной жизни и в быту. Пожалуй, именно в этом смысле и можно говорить о социально-психологической общности советских людей, общности, многие корни которой уходят в 20-е годы.

В-третьих, едва ли следует забывать, что в коллективизме многие светлые умы человечества видели краеугольный камень будущего общества. Реальный социализм в условиях господства командно-административной системы во многом извратил принцип коллективизма, вызвал к нему повышенно критическое отношение. Но, видимо, такое негативное отношение к принципу коллективизма- это все же временная реакция на подавление индивидуальных творческих потенций человека в условиях господства командно-административной системы. Сама привлекавшая многие века людей и не раз воплощавшаяся в различных формах (от монастырского братства до сельской общины) идея коллективизма не может и не должна отождествляться с уродливыми формами ее внедрения (например, насильственная коллективизация в деревне). Очищенная от бюрократических и волюнтаристских извращений, она, видимо, еще не раз в процессе социально-экономического развития человечества будет усиливаться, влияя на социально-психологический климат эпохи и перестраивая, делая более цивилизованными отношения людей.

На любом этапе отношения к идее коллективизма (от восторженно позитивного до повышенно критического) будет необходимо изучать связанные с ней теоретические концепции и опыт их реализации в проектах и на практике. А если это так, то функционально-типологические эксперименты советского авангарда еще долго будут привлекать повышенное внимание социологов, теоретиков, архитекторов, дизайнеров и других специалистов, ибо за всю историю человечества не было другого такого этапа в развитии цивилизации, когда идея коллективизма в короткие сроки была бы подвергнута такой интенсивной и пристрастной экспериментальной проверке, в которой на равных участвовали теоретики, проектировщики и те, кто, образно выражаясь, ставил эксперимент на себе (жил в городских и сельских коммунах).

Анализ всего того, что написано за последние полвека (нашими и зарубежными авторами) о социально-типологических поисках сторонников советского авангарда, показывает большой диапазон нередко противоречащих друг другу оценок (ростки социализма, забегание вперед, ошибки, извращения и т. д.). В целом создается впечатление, что мы еще не в состоянии в полной мере оценить тот всемирно-исторический эксперимент, который на глазах изумленного мира поставил на себе наш народ на первом этапе строительства нового общества, пытаясь ускоренными темпами реализовать вековую мечту человечества о социальной справедливости.

Не будем спешить с окончательной оценкой социально-типологических экспериментов 20-х годов. Давайте выявим, тщательно сохраним и введем в творческий и научный обиход все, что еще не утрачено безвозвратно, понимая, что другого такого столь же масштабного эксперимента в истории человечества, видимо, уже не будет. Предоставим потомкам возможность самостоятельно, без наших подсказок судить о значении и роли этого эксперимента. Ведь нам не известно, что именно в будущем человечество захочет использовать из этого уникального опыта первопроходцев социализма.

Исходя из такого понимания роли и значения социально-типологических поисков советских архитекторов 20-х годов автор и работал над данной книгой. Главное внимание уделялось выявлению, систематизации и введению в творческий и научный обиход максимально возможного по объему материала. Вместе с тем в книге сделана попытка рассмотреть социально-типологические эксперименты архитекторов в структуре конкретной действительности тех лет, учитывая как реальные социально-экономические преобразования общества, так и преобладающие настроения социальных слоев, определявших тогда социально-психологическую атмосферу в обществе.

В 20-е годы (т.е. на этапе архитектурного авангарда) основу идеологической пропаганды составляла нацеленность на строительство нового общества социальной справедливости с коллективистскими и уравнительными принципами. В таких условиях и формировался социальный заказ, на базе которого архитекторы развернули интенсивные поиски концепции социалистического расселения и перестройки быта. Это было время, так сказать, "первой" утопии. Тогда те, кто искренне верили в нее, жили в своеобразном, психологически вроде бы реальном для них мире. Для людей той эпохи это был не просто мир фантастических грез, а именно психологически реальный мир (мир, который нам, людям другой эпохи, очень трудно адекватно понять и даже представить себе), ибо они тогда реально сами участвовали в создании желанного будущего, верили в него, жили надеждами на него, полностью доверяя идеологической пропаганде и не сомневаясь в достижимости провозглашаемой ею модели нового общества. В том-то и загадка 20-х годов, что люди той эпохи жили, так сказать, в реальной утопии, в преддверии доверчивого ожидания многими осуществления этой утопии. Они терпели материальные лишения, считая, что и этим приближают светлое будущее. Они были искренне уверены, что создают его как своим трудом, так и непримиримой борьбой с прошлым. Больше того, в повседневной жизни они воочию видели, как творится история, как страна совершает стремительный разбег перед прыжком в "светлое будущее". Этот всеобщий пафос захватил и творческую интеллигенцию, которая в те годы не столько следовала "указаниям" сверху (как это было в последующие десятилетия), сколько чутко реагировала на социальную психологию широких масс трудящихся. Это мы сейчас узнали, что стремительный разбег тех лет был перед прыжком не в светлое будущее, а в утопию. Люди той эпохи в своем большинстве не знали этого и не могли знать, многие тогда искренне считали, что работают не на утопию, а на светлое будущее.

И не надо обвинять В. Маяковского, В. Мейерхольда, А. Родченко или И. Леонидова в неискренности за то, что они провозглашали тогда радикальные социально-политические лозунги. Часть творческой интеллигенции, к которой они принадлежали, оказалась в том потоке, где совершался этот разбег, была в окружении единомышленников, и ее несло этим потоком. Она была заодно с резко политизированными в те годы массами трудящихся и верила, что именно эти массы и есть передовой отряд человечества. Тот, кто находился вне этого потока, видел и в те годы многие несообразности "первой" утопии, тот же, кто был внутри потока, видеть этого, как правило, не мог.

Парадокс нашей противоречивой истории состоит в том, что практическую нереальность "первой" утопии (во многом социально-психологически питавшей архитектурный авангард) первыми увидели не широкие массы трудящихся и не увлеченная новым социальным заказом творческая интеллигенция, а именно те, кто активно занимался политико-идеологической пропагандой этой утопической модели светлого будущего, кто знал те факты, которые скрывались от народа. Первая пятилетка показала, что даже в условиях, когда массы во имя светлого будущего сознательно шли на материальные лишения, страна с большим трудом (с резким снижением запланированных темпов) реализовала лишь индустриальную программу, а на реализацию провозглашенной грандиозной социальной программы средств почти не осталось. Из торжественно провозглашенных задач строительства 200 промышленных и 100 агрогородов к концу пятилетки были выстроены лишь первые жилые кварталы в нескольких новых городах, где промышленные предприятия действительно были введены в строй, а работающие на них люди жили в бараках. Для партийно-государственного руководства становилось все более очевидным, что и в предстоящие несколько пятилеток страна не будет иметь достаточно средств для крупномасштабного решения социальных проблем путем строительства новых городов "последовательно социалистического типа". Средств не хватало на строительство даже одного "образцового" социалистического города, и уж тем более не могло быть и речи о крупной реформе всей системы расселения в стране.

Нереальность провозглашавшихся лозунгов о радикальной социально направленной реконструкции всех городов и сел стала особенно остро осознаваться партийно-государственным руководством страны в то время, когда радио и периодическая печать изо дня в день сообщали о "невиданных успехах" в ходе ускоренной индустриализации, что, естественно, рождало у народа надежду и на быстрый подъем материального уровня жизни. Пафос всеобщей гордости за рекламируемые пропагандой успехи социалистического строительства в начале 30-х годов нарастал. И именно в этот момент руководство страны решило, воспользовавшись этим пафосом, сделать резкий, но мало заметный широким массам поворот в политико-идеологической пропаганде. Основной акцент в официальной пропаганде был перенесен с ускоренного создания социально-материальных предпосылок нового общества на образно-политическое оформление (в том числе и средствами архитектуры) культивируемого этой пропагандой пафоса "строителей социализма". Внимание народа, материальные условия жизни которого были крайне тяжелыми, было переключено с социально-бытовых на державно-престижные проблемы. Политико-идеологическая пропаганда внушала советским людям, что они живут в самой передовой во всех отношениях стране, что они неизмеримо более обеспечены материально и духовно по сравнению с трудящимися других стран, что на них с надеждой смотрит все прогрессивное человечество, так как именно граждане первой социалистической страны "рождены, чтоб сказку сделать былью". И сказка эта подавалась как быль не только в средствах массовой информации, но и в произведениях различных видов искусства - кино, литературе, живописи, скульптуре и т. д.

Эта была, так сказать, "вторая" утопия, в которую опять поверил в 30-е годы наш доверчивый народ. Не весь, разумеется, но все же в значительном большинстве. Партийно-государственное руководство страны с помощью целенаправленной пропаганды, широко привлекая возможности различных видов художественного творчества, образно говоря, как бы круто развернуло на вираже разбег к "первой" утопии, и в результате по инерции на обочину посыпались из официальной модели социализма многие социально значимые проблемы. В результате в новой "исправленной" модели "победившего (в основном) социализма" оказалось много черт грандиозного пропагандистского шоу (это и была "вторая" утопия).

Особая роль в пропаганде "второй" утопии отводилась архитектуре, которая призвана была в постройках и особенно в проектах овеществить это триумфально-торжественное шоу во имя "победившего социализма".

Стендаль, размышляя о смене вкусов и нравов, записал в своем дневнике в 1803 г.: "Хорошенько изучить нравы моих современников, то есть, что кажется им справедливым, несправедливым, честным, бесчестным, хорошим тоном, дурным тоном, смешным, приятным и т. д. Все это меняется каждые полвека"2.

Существует такое методологическое понятие, как "историзм", означающее, что явление, факт, идея могут получить подлинно научную оценку только будучи рассмотренными и проанализированными в контексте своей исторической эпохи или концептуально-теоретической системы. Вырванные из этого контекста, тем более помещенные в другую эпоху или систему, они утрачивают свое значение, обретают извращенный смысл. Поисковые проекты и идеи авангарда очень часто вырывались из контекста, что не давало возможности оценить их объективно. Автор данной книги стремился избежать такого подхода.

Структура книги имеет в основном традиционный типологический характер (градостроительство, жилище, различные типы общественных зданий). Типологическим главам предшествует краткий обзор основных социальных утопий, который преследует цель напомнить идеи и предложения предшественников марксизма и предоставить читателю самому по мере ознакомления с теориями и проектами советских архитекторов судить о том, насколько они исходят из социальных утопий прошлого или перекликаются с ними.

Кроме того, нельзя не учитывать, что по отношению к концептуальным и поисковым материалам из истории советской архитектуры в наших исторических изданиях, как правило, преобладали приемы тщательного отбора таких текстов и проектов, которые "актуальны" для сегодняшней проектной практики. Подобная насильственная "актуализация" исторического материала нередко приводила к невольному искажению самой истории - что-то вообще выпадало из обзора, что-то необоснованно получало преувеличенную роль и т. д. Наиболее же радикальные поисковые проекты при их публикации, как правило, многословно комментировались в назидательно-критическом духе.

Короче говоря, наш читатель практически не имел возможности самостоятельно составить полное представление о социальных поисках архитекторов советского авангарда, а поиски эти в своей совокупности представляют эксперимент такого масштаба, какого не знала история мировой архитектуры за тысячелетия своего развития.

Поэтому автор видел одну из главных своих задач наряду с возможно полной публикацией проектных материалов широко использовать при описании концепций и проектов подлинные тексты тех лет, прибегая к обильному цитированию. Такой подход позволяет с большей долей объективности реконструировать этот пропущенный через архитектуру всемирно-исторический социальный эксперимент 20-х годов, который мы сейчас воспринимаем как великую утопию в длинном историческом ряду поисков модели общества социальной справедливости.

Но ведь общеизвестно, что великие утопии - нередко не что иное, как преждевременные истины. Является ли таковой "великая утопия" 20-х годов, покажет будущее. Наша задача состоит в том, чтобы те, кто захотят в третьем тысячелетии разобраться в потенциальных возможностях социальных экспериментов советского архитектурного авангарда, имели полное представление о них, получили бы в руки обширные и неискаженные проектные и текстовые материалы.

И еще одно обстоятельство не может не привлекать внимания к социальным экспериментам советских архитекторов 20-х годов. То, что они проводились в условиях всеобщей социализации общественной жизни в нашей стране и отражали эти процессы социализации, - это сейчас всем очевидно. Но не всегда учитывается, что Октябрьская революция и коренные социально-экономические преобразования в нашей стране оказали существенное влияние на ускорение процессов социализации в развитии мировой цивилизации в целом. Как бы ни оценивать итоги опыта развития в XX в. реального социализма, отрицать влияние революционных преобразований в России на ускорение процессов социализации во многих странах сейчас едва ли будет любой серьезный историк. Весь мир следил за быстрыми социально-политическими изменениями в нашей стране, кто с удивлением, кто с недоумением, кто со страхом, кто с надеждой, причем многие из происходящих в нашей стране социальных процессов воспринимались не в последнюю очередь и через поисковые проекты, которые публиковались в профессиональной и общей зарубежной прессе. Таким образом, поисковые архитектурные и дизайнерские проекты оказались включенными в тот поток информации, который создавал общую картину процессов, протекавших в нашей стране.

К началу страницы
Содержание    1.1. Коллективистско-уравнительные тенденции социальных утопий